Уроки милосердия

Часть первая

    Послевоенная Москва, 1947 год, осень, мне пять лет. Я стою с отцом на улице Зои и Александра Космодемьянских, около трамвайной линии. Напротив высятся здания женской школы № 201, в которой ещё шесть лет назад училась сама Зоя, а сейчас во втором классе учится моя сестра Анна. Воскресное утро, на улице пусто. Вдруг мы слышим: с грохотом и звоном из-за поворота выезжает грузовой трамвай. Тогда по трамвайным линиям Москвы курсировали такие трамваи — они перевозили различные грузы. Но сейчас на открытой платформе сидели мужчины в телогрейках и солдатских шинелях, с вещевыми мешками. Многие из них играли на губных гармошках. Трамвай напоминал знаменитый «заблудившийся трамвай» поэта Николая Гумилёва, который неожиданно появился на окраине Москвы. Он с грохотом проехал мимо и повернул на Ленинградское шоссе. Прошло пару минут — и вслед за ним показался ещё один такой трамвай. Отец объяснил мне, что это немецкие военнопленные возвращаются на родину.

    Немецких пленных использовали в основном на строительных работах. И на строительство квартала временных жилищ, напоминающих бараки, направили отца — инженера-строителя. Он знал идиш и мог без труда общаться с пленными. Дома напоминали бараки, только без общего коридора: каждая жилая единица имела отдельный выход на улицу. Я так хорошо знаю конструкцию этих жилищ, потому что одну такую единицу по протекции отца выделили брату моей мамы — дяде Мише. В ней он поселился вместе с тремя сыновьями и женой — Дусей Денисовой. Наши дома находились на расстоянии нескольких трамвайных остановок, и мы часто ездили друг к другу в гости.

    Потом отец часто с теплотой вспоминал своих коллег-военнопленных, особенно своего помощника — строителя по специальности. Я, послевоенный ребёнок, воспитанный на фильмах о партизанах и разведчиках, сказал, что все военнопленные — негодяи и фашисты. На это отец — участник войны, комиссованный из-за тяжёлого ранения — ответил: многие пленные — такие же жертвы Гитлера, как и советские граждане. Они провели много лет на фронте в окопах, а потом ещё в плену, и многие умерли, не дождавшись освобождения. Но и теперь, когда они наконец вернулись на родину, их не ждёт счастливое будущее: жёны нашли себе других мужей, а дети забыли отцов, вернувшихся из плена. Я не понимаю, почему о трагической судьбе пленных, вернувшихся на родину, не написаны романы. Единственное произведение на эту тему, которое я вспомнил, — «Одиссея» Гомера, но там условия пребывания героя, в частности у нимфы Калипсо, были весьма комфортными.

    Годом раньше я оказался в Боткинской больнице. Надо сказать, что рос я очень болезненным ребёнком: тяжело переболел всеми детскими болезнями и ещё несколько раз воспалением лёгких. И вот теперь — гнойные абсцессы на ноге. Тогда начали активно применять антибиотики, и родители использовали все связи, чтобы найти их. После операции я стал выздоравливать, и меня выписали. Но прошёл месяц — и нарывы обнаружились на другой ноге. И снова Боткинская больница, и снова операция. Моя палата находилась на первом этаже. Как-то (а это было зимой) я услышал стук и через окно увидел отца. Но в тот день я чувствовал себя так плохо, что просто повернулся на другой бок. Потом отец часто вспоминал об этом поступке как о примере чёрной неблагодарности. И вот я снова увидел в окне счастливое лицо отца, а в руках у него была моя шуба. Я страшно обрадовался. По сравнению с Боткинской больницей коммунальный ад казался мне раем — ведь со мной снова были мать, отец и сестра. Мама любила говорить, что у неё было два сына: один в эвакуации в Башкирии, а другой в Москве. Там — жизнерадостный здоровый ребёнок, а в Москве — болезненный и вялый.

    Мама догадывалась о причине таких изменений. Осенью 1943 года, когда исход войны был уже предрешен, родители решили вернуться в Москву. Они боялись, что их комнату займут. Город ещё не был открыт для возвращения эвакуированных, поэтому родители решили разделиться, чтобы не привлекать внимания властей. Отец поехал с сестрой, а мама — спустя несколько дней — со мной.

    По дороге на вокзал мы с мамой переправлялись через реку Белая на пароме. Во время переправы трос лопнул, и паром понесло по течению. Была осень, лил холодный дождь. Когда на следующее утро паром случайно прибило к берегу у какой-то башкирской деревни, мама думала, что я умер. Её пустили в избу, она развернула одеяло — я ещё дышал, но был весь в пене. Маму накормили, у неё появилось молоко, я стал жадно сосать, и мы всё-таки добрались до Москвы. Но я уже был другим ребёнком.

    Причина тех болезней открылась много лет спустя, уже в Израиле. Врач-кардиолог предположил, что мой избыточный вес связан с заболеванием щитовидной железы. Анализ крови подтвердил: важный гормон тироксин почти не вырабатывался. Опытный эндокринолог, взглянув на анализ, сказала: «Вас в детстве очень сильно застудили». И круг замкнулся. Оказывается, всю предыдущую жизнь я прожил с практически неработающей щитовидной железой.

    До восьмого класса я был рыхлым подростком, избегал физкультуры, пока дядя Абрам не достал мне путёвку на озеро Селигер. Двадцать дней непрерывной гребли по этому красивейшему озеру сделали своё дело. И вот на уроке физкультуры я неожиданно для себя подтянулся на турнике десять раз — к полному изумлению одноклассников. Этот личный рекорд я за всю последующую жизнь так и не побил и уже не надеюсь побить.

    В 1950 году в нашей семье произошли большие перемены. Отцу предложили должность главного технолога треста «Особстрой № 2» с окладом почти вдвое выше прежнего. Тресту предстояло строить огромную аэродинамическую трубу для испытания самолётов. Но дорога до работы занимала два часа: несколько остановок на трамвае до метро «Сокол», потом десять станций метро с пересадкой, далее электричка с Казанского вокзала до станции Люберцы и, наконец, шестнадцать километров на служебном автобусе до деревни Тураево.

    При росте 168 см отец весил всего 57 килограммов. Пять лет этот невысокий худой человек с плохо работающей после ранения правой рукой каждый рабочий день проделывал этот путь, пока наконец не получил просторную квартиру в самих Люберцах.

    Мама работала детским врачом, так что финансовое положение семьи стало вполне приличным. А что делает обеспеченная еврейская семья? Учит детей музыке и занимается благотворительностью.

    В Москве тогда жили брат отца Яша с женой Бертой и детьми Гришей и Софой, а также сестра отца Лиза с детьми Лорой и Валерой. Мужа у Лизы не было.

    В очередное воскресенье после получки отец брал меня с собой и мы отправлялись к Яше и Лизе — вручать им небольшую сумму денег. Лиза с детьми ютилась в многоэтажном доме у Белорусского вокзала. По дороге отец рассказывал мне о роли благотворительности и взаимопомощи в выживании еврейского народа среди антисемитов.

    И вот мы у тёти Лизы. Помню крохотную комнату: стол, кровать, шкаф — и всё. На кровати спали Лиза с Лорой, а Валерик — на антресолях. Лоры дома не было, Валерик ещё лежал наверху. Увидев нас, он ловко спустился, и тётя протянула ему чулки (в те годы мальчики ещё носили чулки с подвязками). Валера презрительно оглядел их, увидел дырки и швырнул обратно со словами: «Старьё - берьё — не принимаем!» Это был лозунг московских старьёвщиков, с которым они ходили по дворам.

    В этот момент дверь из соседней комнаты отворилась, и мимо нас молча прошла пожилая пара — Цепляевы, бабушка и дедушка Лоры и Валеры — и скрылась за входной дверью. Я шёпотом спросил отца, кто это, и он тихо ответил.

    После короткой беседы отца с племянником о школьных успехах (которые не блистали) мы отправлялись дальше — к дяде Яше.

    В середине прошлого века у трудящихся в СССР был только один выходной — воскресенье, и его полностью посвящали решению семейных дел. Поэтому в этот день работали ателье, магазины и все пункты бытового обслуживания.

    В день нашего визита в ателье, где работал дядя Яша, было полно народу. Надо сказать, что выдающимся портным дядя не был. Он не шил костюмы с нуля, а занимался ремонтом — точь-в-точь как его литературный собрат, рыжий Мотеле из знаменитой «Поэмы о рыжем Мотеле» Иосифа Уткина:

        Так что ж прикажете — плакать?
        Нет — так нет.
        И Мотеле ставит заплату
        И на брюки, и на жилет

    Правда, тот Мотеле был портным только при царизме, а после революции стал политическим деятелем. Будь он реальным персонажем, то скорее всего погиб бы в сталинских лагерях. А наш дядя Яша дожил до 83 лет и до последнего дня своей жизни курил папиросы без фильтра.

    Он в ателье чинил пиджаки с оторванными в давке карманами и вырванными с мясом пуговицами. Но чаще всего ставил заплаты именно туда, где у упитанных мужчин при ходьбе ткань между ногами в самом терлась интимном месте. Бывало, брюки везде как новые, а там — дыра. Дядя Яша кроил кусочки из остатков костюмной ткани и вшивал их так искусно, что после чистки и глажки брюк никто ничего не замечал.

    После короткой беседы братьев и передачи денег мы отправлялись домой. Мама уже готовила на общей кухне воскресный обед.

    Но у нас было ещё множество родственников и по маминой линии. Мама Клара выросла в семье, где было восемь детей. По старшинству: Миша, Абрам, Исаак, Клара, Феня, Фаина, Ева и Фима. Во время войны умер их отец Соломон. Каждому приходилось пробиваться самому и одновременно заботиться о маме — бабушке Нахоме.

    В таком большом семействе отношения складывались по-разному. Исаак опекал Феню — красивую, но болезненную девушку. Мама обожала старшего брата Мишу, а вот сестёр недолюбливала — и её можно понять: на её хрупкие девичьи плечи легла забота о младших сестрах. Пока ее подруги гуляли, она нянчилась с сёстрами, и у неё до боли ныли руки

    Всю жизнь дружили Фаина и Ева — и не зря. Фаина училась в пединституте, у неё был завидный жених Израиль: окончил физфак, служил в армии, писал стихи. Его отец Гершель держал пивной бизнес в Орехово-Зуево и считался человеком обеспеченным — жители города обожали этот пенный напиток. Гершель решил, что Фаина по достатку сыну не пара, и нашёл ему богатую невесту. Сын не посмел ослушаться отца, но душой и телом рвался к Фаине, но их встречи прекратились.

    У Израиля была сестра Соня, недавно вышедшая замуж. Однажды вечером Соня с мужем и тётя Ева с мужем случайно оказались в одном из театров Москвы. В антракте женщины случайно встретились в фойе. Соня, с симпатией относилась к Фаине и поинтересовалась ее делами. Ева удивилась и выпалила:

    — Как, Соня, ты не знаешь? Фаина выходит замуж!

    Эта новость (не совсем правдивая) мгновенно дошла до Израиля. На следующий день он стоял на коленях перед любимой. Через год у них родился сын, который впоследствии стал профессором математики во Флориде.

    Пока была жива бабушка Нахома, мы часто ездили друг к другу в гости. Послевоенная Москва была опутана густой сетью трамвайных линий. Родственники жили на окраинах, далеко от метро, поэтому классический маршрут выглядел так: трамвай — метро — снова трамвай.

    Когда мы возвращались из гостей, отец на обратной дороге «промывал косточки» маминым родственникам. Ему всё не нравилось: и о чём говорят, и как говорят, и их местечковые обороты. Русский язык у отца был безупречен, и он этого не скрывал. Доставалось и дамским туалетам. Я тогда не подозревал, что между родными могут быть и другие отношения.

    Мамины родные, в свою очередь, не любили отца и говорили, что у Бориса тяжёлый характер. Отец же награждал сестёр прозвищами: Феню звал Феняк (разновидность шакалов ), а Еву — Евзой. Только потом я увидел, что между родственниками существуют и более теплые отношения.

    А теперь я кратко расскажу о всех моих дядях и тётях по маминой линии.

    Старший — дядя Миша, женился на Дусе Денисовой. Этот брак категорически не нравился деду Соломону, и до самой смерти он не разговаривал с сыном. У Миши было трое сыновей: Борис, Геннадий и Валерий. Старший и младший взяли мамину фамилию, средний — отцовскую. Дядя Миша трагически погиб под трамваем за несколько месяцев до защиты кандидатской диссертации. Горе было огромное, а после его смерти связь с его сыновьями почти прервалась. Я знаю только, что Гена стал переводчиком — случайно обнаружил его имя на переведенных на русский язык произведениях Теккерея в полном собрании сочинений.

    Второй — дядя Абрам — устроился на 1-й Государственный подшипниковый завод и, имея лишь среднее техническое образование, стал одним из лучших конструкторов. Женился на Лиде из местечка Ивашковцы Винницкой области, помог ей тоже попасть на ГПЗ. У них родилась милая и умная дочь Галя — очень модное тогда имя. В начале июня 1941-го Галю отправили к бабушке с дедушкой на Украину: поправить здоровье перед школой фруктами и солнцем. А через три недели началась война. Галя с бабушкой и дедушкой оказалась в румынском гетто, и связь прервалась. Абрам получил бронь, его завод эвакуировали в Саратов, там родился сын Александр. В 1944-м воинская часть, где служил офицером брат Лиды - Борис, освобождала западную Украину и оказалась недалеко от деревни Ивашковцы. Он отпросился на день — и нашёл в родном доме обессилевших от голода родителей и племянницу. Вскоре Абрам с Лидой и Сашей вернулись из Саратова в Москву, и к ним присоединилась Галя. В школе она не училась ни дня, но по возрасту пошла сразу в четвёртый класс. Русский знала плохо — в гетто говорили на идише, — но уже к концу года стала одной из лучших учениц в классе, особенно по математике.

    Со временем в семье возник раскол: Лида больше любила сына, Абрам — дочь. Пребывание в гетто даром не прошло и отразилось и на внешности Гали. Тем не менее она закончила институт, вышла замуж, родила сына Романа. Потом состоялся развод. Я тогда помог Гале устроиться программистом с хорошим окладом в НИИ, где сам работал. Меня вскоре уволили, а она проработала там почти до отъезда в Израиль. После смерти Абрама семейный разлад только усилился — из-за квартирных и денежных претензий. Сначала репатриировались Лида с сыном Александром и его семьёй, потом Галя с семьёй сына Романа. В Израиле они купили квартиры в одном посёлке городского типа: Александр — просторную четырёхкомнатную, Галя — двухкомнатную. В Израиле Рома развелся с женой и переехал к маме, а отношения между Галей и братом так и не наладились. Более того. вражда перекинулась даже на детей. Один эпизод мне случайно рассказал Рома, сын Гали. Поселок, где они проживали, находился рядом с трассой и не все междугородние автобусы в него заезжали, поэтому пассажиры должны были добираться от остановки до дома пешком. Так возник благородный почин: подвозить уставших после работы пешеходов на личных автомобилях. Однажды Рома,увидел в своей машине свою двоюродную сестру и строго попросил ее выйти. Александр умер в 70 лет от аневризмы сосуда мозга, а его сестра Галя, прожившая в гетто 3 года, дожила до 88 лет.

    Самая трагическая судьба в роду — у дяди Исаака и его семьи. У него было двое детей: Люда и Алик. Люда — умная, красивая, закончила Менделеевский институт, стала завучем химического техникума. У нее была прекрасная семья, муж-кандидат наук, хороший сын Гриша. А у Алика — психические проблемы. В 57 лет от рака умирает жена Исаака Саша. Люда берёт заботу о брате и отце на себя. Исаак в свои 70 ещё видный мужчина, и Люда подыскивает ему спутницу жизни. Но он вскоре умирает на операционном столе — операция на простате. В начале девяностых убивают Гришу — единственного сына Люды. Через несколько лет в том же возрасте 57 лет умирает сама Люда. Последним уходит Алик: узнав в больнице о смерти обожаемой сестры, он не выдержал и умер через несколько дней.

    Теперь тёти.

    Тётя Феня была замужем за Давидом Бадо и, насколько я помню, никогда не работала. У нее было двое детей — Галя и Гриша. Галя в Москве работала медсестрой и вместе с мужем, двумя сыновьями и мамой уехала в Израиль. А ее брат Гриша с семьей эмигрировал в США. К моменту отъезда Давид Бадо уже умер. В Израиле Галя не подтвердила диплом и до пенсии сортировала фрукты на экспорт. Муж тоже сменил профессию. Вскоре после приезда тётя Феня умерла. С Галей я изредка общался, потом её стационарный телефон отключили, мобильный тоже, и связь оборвалась.

    Тётя Фаина вышла за Израиля Калимана и переехала к нему в Орехово-Зуево. Она преподавала психологию в пед техникуме, а он стал завучем и преподавателем физики в техникуме текстильном. В сороковые годы еврею в большую науку было почти не пробиться, а в техникумах платили прилично. Нереализованная энергия Израиля выливалась в стихи — весьма неплохие. Они воспитали двоих сыновей: математика и программиста. Студенты обожали Израиля . Однажды он задержался на работе, и. когда возвращался домой. двое пьяных хулиганов пристали к нему с требованием денег. Один из них разглядел бедного преподавателя и сказал: «Пошли, ты что, не видишь — это же Израиль Григорьевич!» — и они исчезли в темноте.

    Супруги прожили долгую счастливую жизнь, уехали с сыновьями в Сан-Диего и ещё долго жили там. Один из ранних стихов Израиля я до сих пор помню наизусть:

        Отпускные деньги получены сполна,
        Слюнявя пальцы, считает их жена.
        Три тысячи — на шубу, шляпу и горжет.
        Я тоже не обижен, боже упаси —
        Купила мне портянки: целый год носи!

    Стих написан до денежной реформы 1961 года, а сумма большая потому, что в техникумах отпуск был два месяца. Родня восхищалась его стихами, но Израиль захотел узнать мнения профессионала и отослал подборку стихов Самуилу Яковлевичу Маршаку. Тот ответил обстоятельным письмом с похвалой и несколькими советами. Письмо это вошло в восьмой том собрания сочинений Маршака.

    А теперь о самом замечательном человеке в нашей семье — тёте Еве.

    Познакомился я с тетей, когда мне было всего несколько дней от роду. Родился я в Уфе, там же в эвакуации училась в мединституте Ева. Мама после родов была совсем слабая, у отца рука ещё не работала, поэтому из роддома меня на руках несла именно тётя Ева. Она потом всю жизнь при встрече мне об этом напоминала.

    После войны Ева закончила Московский мединститут, вышла замуж за горского еврея, взяла его благозвучную фамилию - Симонов и почти полвека проработала детским врачом в Черкизове (район Москвы). Врачом она была от Бога. К концу карьеры к ней уже водили внуков её бывших пациентов. В нашем роду существовал негласный обычай: каждого новорожденного обязательно показывали тёте Еве. Привезли к ней и внука Гали — дочери дяди Абрама. Ева осмотрела малыша и сказала: «Мне не нравятся складки на попе, в будущем у него могут быть проблемы со спиной». Прошло много лет. Тот мальчик, Владик, прошёл войну в Ливане, получил правительственную награду за храбрость, окончил Хайфский Технион, стал крупным специалистом по высотному строительству, женился, у него трое детей. Но до сих пор мучается сильными болями в спине. У Евы от Симонова, с которым она развелась потом родилась девочка. которую назвали Бэла. Ева вскоре снова вышла замуж, но детей у нее больше не было. Бэла окончила институт и по иронии судьбы вышла замуж за Бориса Фурманова. Родила от Бориса двух девочек и супруги развелись.

    За свои заслуги тётя Ева получила орден Ленина — для еврейки в те годы почти немыслимо. И ещё один удивительный факт: в пятом классе 201-й школы она сидела за одной партой с Зоей Космодемьянской. Ева рассказывала, что Зоя была очень принципиальной: во время контрольных закрывала тетрадку ладошкой, чтобы Ева не списывала. Судьбы девочек сложились по-разному: одну повесили фашисты, другая вышла на пенсию, уехала с мужем, дочерью и внучками в США и последние годы тихо прожила в Бруклине. А как сложилась судьба Бэлы ? Она снова вышла в США замуж, потом развелась и сошлась с первым мужем. Их обоих заботила судьба дочерей. Однажды мне позвонила общая кузина Галя Бадо и сообщила, что Бэла с Борисом приедут из США в Израиль и остановятся у родственников Бориса. проживающих в моем городе. Звонка я так и не дождался и позвонил Гале. И она рассказала, что Бэда действительно была в Ашдоде, но неважно выглядела, плохо себя чувствовала и отказалась от встречи. От своего отца она унаследовала тяжелый диабет.

    И осталось рассказать только о младшем дяде - Фиме.

    Когда все «птенцы» разлетелись из родительского барака, в нём остались только он и бабушка Нахома. Жили они недалеко от нас, но между домами — депо Рижской дороги с кучей путей. Я любил ходить к ним один, перебегая через рельсы. Однажды захожу — Фима только что из Одессы, на стуле чемодан. Он достал свёрток, развернул газету — а там длинная золотистая копчёная рыба, запах на всю комнату. Я чуть не умер от желания попробовать. Фима показал мне её во всей красе, понюхать дал… и снова завернул в газету. Почему-то именно этот дурацкий эпизод врезался в память на всю жизнь.

    Фима закончил вечерний институт, устроился в НИИ стройматериалов где-то под Малаховкой. Тридцать с лишним лет ездил двумя электричками: «Красный Балтиец» — Каланчёвская, а потом с Казанского вокзала до Томилино. Он шутил потом, что кандидатскую диссертацию написал в электричках. Женился на молодой девушке Мине, какое-то время жили втроём с бабушкой в бараке. Бабушка умерла на операции щитовидки — вот она, наследственность. Потом барак снесли, Фима получил квартиру, родилась дочь, он защитил диссертацию по технологии изготовления кирпича из глины — единственный кандидат наук во всём роду. Сестре Кларе (моей маме) он признался, что после защиты расплакался. Мама потом подшучивала, а меня эти слёзы тронули до глубины души. Я хорошо понимал. как было трудно бедному еврейскому мальчику из барака, без блата и связей защитить кандидатскую диссертацию.

    Ещё он написал книгу по своей специальности, и её высоко ценили в строительной отрасли. Когда Фима приезжал на заводы, рабочие говорили: «Сам Шейнман приехал». В библиотеках книга до сих пор стоит под авторством Шейнман Ефим Шулимович (дед был Соломон, но отчество показалось слишком еврейским, вот и подправил).

    По настоянию зятя Фима с женой и семьёй дочери уехал в Германию, в Кёльн. Мина вскоре умерла, дядя попал в дом престарелых и умер там в одиночестве — даже единственный внук, уже настоящий немец, его не навещал.

    Вот и вся краткая история семьи нэпмана Соломона Шейнмана, которая в тридцатые годы, спасаясь от репрессий на Украине, приехала в Москву на Киевский вокзал и попыталась затеряться в большом городе. Сколько всего — счастливого, горького и страшного — произошло с этими людьми за неполные сто лет. Я считал своим долгом хотя бы коротко рассказать об их судьбах.

    А теперь вернёмся в грозный 1953 год.

    В один из дней зимних каникул еду с отцом на его работу. На Казанском вокзале садимся в полупустую электричку, отец находит лавку с обогревом. Утром из области народ валит в Москву, а из Москвы — почти никого. Поезд тронулся, заходит нищий, рассказывает обычную историю про несчастную жизнь, потом выдаёт душераздирающий вокал. Отец, продолжая моё воспитание в духе милосердия: дал мне несколько монет для него.

    И тут нищий объявляет на весь вагон:

    «А от евреев — этих убийц в белых халатах — денег не возьму!»

    В этом не было ничего личного, чистый бизнес. В Москве и Московской области в любом общественном месте (за исключением синагоги) антисемитов было больше, чем евреев. Благородное решение отказаться от денег евреев должно было побудить антисемитов раскошелится. Но в этот раз он просчитался. Пассажиры не торопились открывать кошельки. Нищий подошёл к нам, несколько секунд разглядывал наши лица, всё понял, усмехнулся и вышел из вагона.

    Урок милосердия в тот день у отца явно не получился.

Часть вторая

    Я ещё не сказал самого главного: мой отец в душе оставался религиозным евреем. При этом его брат и сестра были вполне светскими людьми, а тётя Лиза вообще дамой с лёгким антисемитским привкусом. Однажды, во время редкого визита к нам, она радостно рассказала, что в их коллективе появился «один еврейчик» и все уже шутят, что скоро он станет начальником. Потом от души рассмеялась. Мама тихо напомнила: «Лизочка, ты сама, между прочим, имеешь к этому народу некоторое отношение…»

    Отец в детстве ходил в хедер и на всю жизнь сохранил в душе основы иудаизма. О дедушке и бабушке с его стороны я почти ничего не знаю: они развелись, уехали из местечка, оба умерли ещё до войны. В пятнадцать лет отец остался круглым сиротой. Его взяла к себе сестра деда, муж которой был нэпманом. Отец нянчился с их детьми, помогал в торговле, но при этом окончил школу, приехал в Москву, попал на приём к самому Калинину и как сирота получил московскую прописку и место в общежитии.

    Устроился разнорабочим на стройку элитного дома для творческой интеллигенции — одну из квартир там готовили для Маяковского (поэт, как известно, застрелился, не дождавшись новоселья). Уже тогда проявилась незаурядность отца: Он, будучи в душе религиозным евреем, стал секретарём комсомольской организации стройки. Лучше сидеть в комитете, чем таскать кирпичи и месить раствор. Там он подружился с Михаилом Светловым, автором «Гренады», который потом жил в этом доме до конца своих дней. Светлов был остряк. Когда отец попросил помочь попасть на вечер поэта Безыменского, Михаил Аркадьевич написал записку: «Дорогой Саша! Пропусти, пожалуйста, этих двух ребят. А когда ты станешь великим поэтом — я тоже приду».

    Вскоре отец поступил в строительный институт, окончил его, получил комнату, женился на маме, родилась сестра Анна. Мама закончила мединститут, стала детским врачом. Началась война. Мама с сестрой отправились в эвакуацию в Башкирию, отец добровольцем на фронт. Под Киевом он командовал сапёрным взводом, получил тяжёлое ранение в плечо, на последнем санитарном поезде переправился через Днепр. После госпиталя комиссован — правая рука почти не действовала. Он вернулся в Москву, разыскал семью в башкирской деревне и вскоре там на свет появился ваш покорный слуга.

    На еврейский Новый 5712 год — Рош ха-Шана — отец решил приступить к моему религиозному воспитанию. Он объяснил, почему у нас такое большое число лет в календаре: мы древний народ с огромной историей, а у гоев всего-то 1952-й и отсчёт идёт от рождения одного еврея. И еще он сказал, что в синагоге не только молятся, но и спорят о законах философии и морали.

    В вот в одно из воскресений мы поехали в московскую синагогу, расположенную на улице Архипова. Тогда в Москве три линии метро пересекались в центре, На станциях стояли бронзовые красногвардейцы и чугунные партизаны, на потолках — вождь всех народов и гений всех времён. А в одном переходе висела одинокая копия барельефа Лаокоона со змеями — того самого, что предупреждал троянцев про коня.

    Мы доехали до «Дзержинской», вышли на огромную пустую площадь: впереди памятник Железному Феликсу, за ним — жёлтое здание КГБ. Прошли мимо Политеха, свернули на улицу антисемита Хмельницкого и вышли к синагоге.

    В главном зале было тихо и пусто. Отец повёл меня в боковую комнатку — там кипели настоящие страсти. Несколько морщинистых стариков в талесах размахивали руками и яростно спорили на идише. Картина, достойная Рембрандта.

    Потом мы перешли в главный зал. Отец молился, а я разглядывал синий полок со звёздами и читал на стене молитву «о здравии советского правительства и его главы товарища Сталина». В синагоге мне не понравилось. Когда отец потом звал ещё раз, я находил отговорки: то уроки, то живот болит. В юном возрасте трудно быть двуликим Янусом: в школе — примерный пионер-атеист, а в воскресенье — ортодокс, изучающий Тору.

    Из-за моего неприятия религии появилась первая трещина в наших с отцом отношениях. Со временем она только расширялась.

    Во взаимоотношениях родителей и детей, на мой взгляд, два периода. Первый — инстинктивная, генетическая любовь к младенцам, без которой человечество не выжило бы. Второй — когда любовь зависит от того, насколько дети оправдывают родительские ожидания. У львов весь прайд нянчится со львятами, но подросших самцов изгоняют. У шимпанзе уходят самки. У ближайших родственников гомо сапиенс — то же самое: из семьи уходят девушки, за ними ещё и приданое дают.

    Несмотря на то, что моя жена еврейка, под хупой мы разбили бокал, я хорошо окончил институт и сделал неплохую карьеру, отношения с отцом так и не наладились. Родители хотят, чтобы дети не только хорошо зарабатывали, но и разделяли их идеологические принципы. А здесь у нас с отцом был полный разлад.

    Тем временем я окончил школу, несмотря на придирки приёмной комиссии, поступил в МЭИ на модную специальность ЭВМ. Мама уговаривала идти в медицинский — я ее не послушал, о чем до сих пор жалею.

    Я окончил институт с отличием, попал в закрытый НИИ ВМФ, в отдел, который делал систему управления «Туча» для атомных подлодок с 16 баллистическими ракетами. Две параллельные ЭВМ на транзисторах, память на ферритовых кольцах, куча периферии. Я был молодым карьеристом с бешеным трудолюбием. Через несколько месяцев мне доверили «довести до ума» отдельно стоявшую ЭВМ, до которой раньше руки не доходили. Я справился, и произвёл сильное впечатление на руководство. .

    Тогда у всех сложных систем управления была одна болезнь: по отдельности приборы работали, а вместе не хотели. Я стал системщиком, таких ценили на вес золота.

    Расскажу один почти детективный случай. Мой второй выход в море — уже на ракетные стрельбы (первый был на ходовые испытания). Я руководитель группы от института. Первые в истории стрельбы баллистическими ракетами с этой лодки. Обычными ракетами, не такими, как у Путина — «без аналогов в мире». Октябрь 1967-го, приближается 50-летие Октября, стране срочно нужен ракетный щит. И тут — сбои: как только система входит в режим сравнения данных с двух машин, всё валится.

    Я знал, что по аварийному варианту можно стрелять без сравнения, но по условиям сдачи обе машины должны работать синхронно. Пришла безумная идея: отпаять в соединительном ящике сигнал готовности резервной ЭВМ — внешне всё будет работать, а сравнения не будет. Все приборы опломбированы. В два часа ночи, пока экипаж спит, мы с монтажником бритвой вскрыли пломбу, разогрели паяльник… и тут в гальюн идёт офицер, который отвечает за нашу систему. Утром он доложил командиру.

    Собрали совещание в кают-компании: напротив меня два капитана 1-го ранга и контр-адмирал. Я честно всё выложил, написал объяснительную и дал обещание, что отстреляемся на одной машине и уже есть техническое решение, которое обеспечит функционирование системы “Туча” в штатном режиме Всем хотелось выполнить задание к юбилею, и моряки согласились.

    И вот ПЛ на глубине 50 метров, скорость 5 узлов. Я не отрываю глаз от табло. Лёгкий толчок — ракета пошла. Долгие минуты ожидания… Приходит сообщение: попадание в заданный квадрат. Можно выдохнуть.

    Прошло пять лет. Я уже зам главного конструктора системы управления следующего поколения подлодок. У меня красавица-жена Анна, замечательный сын Миша, высокий оклад, впереди кандидатская, родители скоро переедут в кооперативную квартиру. Жизнь удалась.

    Но я ещё не знал, что на горизонте уже собираются чёрные тучи и всё это благополучие, построенное с таким трудом, скоро рухнет как карточный домик.

Часть третья

    1972 год. Я вернулся домой из командировки в Севастополь, и родители огорошили меня новостью: они подали документы на выезд на постоянное место жительства в Израиль. Это было как гром среди ясного неба. Они предупреждали о своих планах, но я им не верил. Отец строил сверхсекретный объект, куда приезжали высокие гости. Главный инженер треста Ульянов Михаил Григорьевич всегда брал отца с собой — боялся, что сам не ответит на все вопросы. Однажды приехали министр Устинов и два академика — Туполев и Микулин. В одном месте дальше можно было пройти только через дыру в заборе, и Устинов пошутил: «Пусть в разведку идут академики, а за ними пойдут министры». Во время этого визита отец успешно отвечал на задаваемые ему вопросы. Правда, трест строил и гражданские объекты — в частности школу в Лыткарино, где учился Николай Расторгуев, тот самый, что пел про «батяню-комбата». Песня, конечно, про Великую Отечественную, а сейчас, в СВО, офицеры прячут за спины солдат и сердце, и другие органы, пропитанные алкоголем. Но основная работа отца все эти годы была связана именно с секретными объектами. Почему же он, зная о своих минимальных шансах и что меня почти наверняка уволят, всё-таки подал документы? Я до сих пор не нашёл ответа. Может, и правда: от любви до ненависти один шаг — даже у самых близких.

    Я решил работать дальше, как ни в чём не бывало, тешил себя мыслью, что такого ценного специалиста не тронут и жестоко ошибся. Дамоклов меч упал, когда я готовил к выходу в море новую подлодку. Меня срочно вызвали в Москву и тут же уволили — без выходного пособия, по 31-й статье с «волчьим билетом». Прощайте мечты о счастливой жизни. Теперь я безработный с нулевыми шансами выехать из страны и минимальными — найти приличную работу.

    Московские кадровики сразу почуяли неладное: почему я уволился с такой должности и именно по 31-й, а не по собственному? По 31-й статье тогда увольняли прогульщиков и алкоголиков. Я врал, но они мне не верили. В один из таких дней я возвращался домой в метро и в вестибюле увидел идущих навстречу двоюродных братьев — Валеру и Гришу. Они улыбались и смотрели друг на друга с такой теплотой, что посторонний мог бы подумать что-то нехорошее в наш развращённый век. На самом деле они с детства были неразлучны. Я — третий брат — всегда выпадал из их дуэта. Гриша — маленький брюнет с классической еврейской внешностью, Валера — высокий блондин (отец русский), а я — шатен, чуть выше среднего роста, довольно упитанный, пошел в дядей по маминой линии. Интересно, показал бы тогда ДНК-тест наше родство — общие же бабушка и дедушка. Под грузом своих проблем я прошёл мимо, они меня не заметили. С той встречи прошло 53 года. Братьев я больше никогда не видел и до сих пор жалею, что тогда их не окликнул. Сейчас уже поздно заводить новых друзей, а хочется хотя бы увидеть одноклассников, однокурсников, коллег… Увы, это нереально.

    Вскоре я кое-как устроился на завод резинотехнических изделий с нищенским окладом. Завод стоял рядом с мясокомбинатом имени Микояна. Запах гниющего мяса смешивался с запахом жжёной резины, над головой летали стаи ворон, направлявшихся на дармовую кормежку. В мою задачу входила наладка АРП (автоматизированного регистратора производства), предназначенного для модных в то время автоматизированных систем управления производством.

    Тем временем родителей вызывают в ОВИР. Настал момент истины. Я отпросился с работы, мы с женой в напряжении ждём их дома. Выходят родители с траурными лицами: получен отказ из-за моей секретности. И они вываливают на меня тонну обвинений. Я кричу, что они врут, и начинается скандал. К счастью, вскоре родители переезжают в кооперативную квартиру, жена увольняется из вертолетной фирмы Камова и идёт в школу учителем английского, а я нахожу приличную работу — на шелковом комбинате «Красная Роза» руководителем сектора управляющих машин М-6000. Задача системы— сбор в реальном времени информации о выработке и простоях ткацких станков, в том числе из-за обрывов нитей. Работа интересная, депрессия отступает, отношения с родителями постепенно теплеют.

    Однажды зимним вечером я заехал к ним. Как обычно, мама начинает с обвинений: из-за меня они остались в этой ужасной стране без фруктов, овощей и кошерного мяса и совсем ослабли, а знакомые пишут, что там, на исторической родине, изобилие, есть даже фрукт, который мажут на хлеб как масло (явно авокадо). В доказательство она достаёт из шкафа кочан капусты и трясёт им перед моим носом: вот, единственное овощное, что у них есть. На миг я почувствовал угрызения совести, и взглянул на отца. А он смотрел на маму с лёгкой улыбкой, как режиссёр на актрису, блестяще сыгравшую роль. Я понял, что я присутствую в театре одного зрителя, а отец — режиссёр этого спектакля.

    Неожиданно у родителей появилась долгожданная радость: мой племянник Лёня на последнем курсе института увлёкся иудаизмом и стал ходить с единомышленниками в синагогу в Марьиной Роще. Мама при встречах говорила мне «Вот, бери пример с Лёни — он молодой, а уже такой религиозный!»

    Однажды я заехал к сестре, проживающей в доме недалеко отметро «Аэропорт». Лёня только что из первой командировки в Пермь. Спрашиваю, выполнил ли задание. Он смеётся:

    — Выполнил, но это не главное. В последний день вышел с работы, нашёл пожилого еврея, спросил, где синагога. Оказалась в двух остановках. Приехал — маленькое деревянное здание со звёздами Давида. Предварительно я вытащил из штанов пучки нитей цицита и вошёл. В комнате холодно, только два старика молятся в верхней одежде. Я снял пальто, надел кипу, молитвенник — и тоже стал молиться. Они смотрят с восхищением, один говорит на идише: «Гиб а кук, Фима, цицес!» (Посмотри, Фима, цицит!)

    Лёня радостно рассмеялся, а я подумал: теперь дед с бабушкой могут гордиться внуком по-настоящему.

    Через три года система на «Красной Розе» заработала. Информация о простоях и выработке в реальном времени шла в вычислительный центр. Оказалось — никому особенно не нужна. А на фабрике начались проблемы со сбытом. Как писал бы Юрий Левитанский: советские женщины решили, что жить следует, а шить сарафаны и лёгкие платья из искусственного шёлка — не следует. Спрос был только на красную ткань: пионерские галстуки, знамёна и обивка дорогих гробов. Со временем галстуки и знамёна выйдут из моды, останутся одни гробы.я

    Наступили тяжёлые времена. Прогрессивку почти перестали платить. Зато у нас радость — родилась дочь Римма. Жена не работает и даёт дома частные уроки английского. А я подрабатываю наладкой на разных предприятиях Москвы те самые АРП. С трудом сводим концы с концами. И на семейном совете решаем: переехать в Черновцы и подать там документы на выезд. С моего ухода из секретного НИИ прошло уже шесть лет.

    Находим обмен нашей квартиры в Люберцах на квартиру в Черновцах. Иду увольняться. В кадрах — сплошные комплименты и сожаления. Приятно, не скрою.

    Перед переездом нужно точно узнать причину отказа родителям. Если из-за отца — у нас есть шанс. Если из-за меня — шансы равны нулю. Еду к родителям и умоляю сказать правду. Мама колеблется, но я перехватываю жёсткий взгляд отца. В их семье — строгий патриархат, и мама повторяет старую песню. Тогда мы с женой идём в ОВИР, находим сотрудницу, которая вела их дело. Та удивляется нашей неинформированности и советует выяснить причину отказа в выезде в Израиль у родителей

    Приезжаем всей семьёй в Черновцы: я, жена, сын и дочь. Обживаемся. Город красивый, но мне не до красот — надо искать работу. Кадровики теперь задают вопросы «Почему вы уехали из Москвы, где прекрасное снабжение, в Черновцы, где дефицит?» Вру, но мне снова не верят. Многие евреи из Черновцов в то время подавали документы на выезд, и я снова в депрессии. Делю привезённые деньги на месячные затраты семьи — получается приличное число, что, немного успокаивает.

    Неожиданно через родственников меня зовёт директор завода, расположенного недалеко от дома. В то время в моде были электронные проходные «Колхида» — Информация о проходе работников через проходную выдавалась на перфоленту. Вычислительного центра на заводе нет, платить за машинное время директор не хочет, но информацию нарушителей дисциплины хочет получать. Он спрашивает: можно решить поставленную задачу без ЭВМ? Если Решу — остаюсь на заводе, нет — через три месяца уволят. Соглашаюсь. Окунаюсь с головой в работу. Мне чудовищно везёт: есть запасная «Колхида», печатающие машинки, свободные гнёзда для плат. Мозговой штурм, модернизация, провода по всей лицевой панели. В итоге — успешная сдача грузино-украинского устройства с еврейским акцентом. До сих пор горжусь, что в повышении трудовой дисциплины на заводе есть и мой скромный вклад.

    Но главная цель наша — выезд. Через кадровика тайно беру справку из ОВИРа, и мы подаём документы вместе с семьёй тёщи и тестя. Я предупреждал родных, что из-за меня всем откажут — не послушали. Я оказался прав: отказали всем. Жена устраивается в школу учителем английского (ей справка с работы в ОВИРа уже не нужна). Мой дорогой тесть искренне рад — он в молодости жил в Румынии, социализм ему нравился больше капитализма. Наступает самое счастливое время в моей жизни. «Колхида» требует минимум ухода, от проходной завода до подъезда моего дома — 200 шагов. Жена успешно преподаёт, дети учатся в той же школе. По утрам бегаю, чувствую себя отлично. И это счастье длится четыре года \ Однажды вечером во второй смене меня вызывает директор. Нет, он не собирается меня увольнять. Дело в том, что на заводе ради получения премии приняли в эксплуатацию работающий нестабильно токарно-карусельный станок с электроникой. А когда наладчик уехал, он окончательно отказал. И директор просит запустить его. Отказаться нельзя — директор человек злопамятный . Я соглашаюсь. Три месяца можно прожить на зарплату, а там будет видно.

    Получаю документацию и ключ от шкафа с электроникой. Открываю — меня охватывает ужас: в нем ряды огромных блоков. Пятница, впереди выходные. Два дня дома лихорадочно изучаю схемы. В понедельник с осциллографом у станка. Электрик, которого мне дали в помощь, вскоре исчез. Вытаскиваю блоки, проверяю В первый день неисправность не нашел. Ночью снится станок — интуитивно понимаю, где проблема. Утром во вторник нахожу плохо припаянный диод. Запаиваю его дрожащими руками, включаю — станок работает! Меняю режимы работы вращения планшайбы ( на ней крепится обрабатываемая деталь), станок работает. Закрываю шкаф, сажусь на скамейку во дворе цеха, постепенно отхожу от стресса. Потом ещё раз всё проверяю — станок отлично работает. Сообщаю мастеру о результатах, и отправляюсь ломой отдыхать. Дальше пошли станки с ЧПУ, я уже бригадир по их обслуживанию. Сын Миша тем временем заканчивает школу с золотой медалью и поступает в московский МИИТ.

    Неожиданно меня вызывают в Черновицкое КГБ. Оказалось, что мой знакомый-отказник дал почитать журнал «Israel Today» человеку «правильной» национальности, тот донес куда надо. Меня спрашивают, не читаю ли и я эту сионистскую гадость. Отвечаю, что читаю только идеологически выдержанные источники. Заодно спрашиваю, почему родителей не выпускают из-за меня. Чекист удивляется моей некомпетентности и говорит, что их не выпускают из-за секретности отца. Так тайное стало явным. Вечером, когда стемнело, я оглядываясь вышел из дома, прошел несколько кварталов и выбросил все журналы в мусорный контейнер.

    Прошло ещё время — наступила горбачевская перестройка. В нашей семье два события одновременно: одно замечательное, второе — совсем плохое. Хорошее: после 15 лет ожидания родители наконец получают разрешение на выезд в Израиль. Плохое: у меня крупноочаговый инфаркт, реанимация, борьба за жизнь с переменным успехом. Родители в курсе. Мама звонит жене и говорит. что они хотели бы уехать не дождавшись моего выздоровления? Жена отвечает: поступайте как хотите, и родители готовятся к отъезду.

    К моменту инфаркта еще живы дядя Фима и тёти — Феня, Фаина и Ева. И все они очень осуждали маму за «несвоевременный» отъезд. Мама отрезала: «У Шурика не инфаркт, а лёгкий приступ» — и улетела с отцом на историческую родину.

    Благодаря жене и молодому кардиологу-еврейке Татьяне Яковлевне я выкарабкался. Директор перевел меня в КБ, где не было физических нагрузок. Но после инфаркта кровообращение нарушено:я плохо соображал, быстро устаю, часто брал больничный. Начальник КБ грозит мне увольнением. А в Черновцах началась массовая репатриация евреев. Все черновицкие отказники уже уехали, кроме нас. И вот наконец — долгожданное разрешение! Увольняемся, забираем детей из школы и института — и мы на земле Израиля.

    Семья сестры жены репатриировалась на месяц раньше. Нас встречает тётя Нюся, уже сняла нам квартиру в хорошем районе. Мягкая посадка. Через пару дней едем с детьми в Нагарию к родителям (жена осталась — «занята»). Отец почти не изменился. Квартира трёхкомнатная — за 15 лет пребывания в отказе. Встреча с родителями не была теплой. Когда дети ушли погулять по городу состоялся разговор начистоту. Я спросил: почему 15 лет врали, что из-за меня их не выпускали в Израиль? Почему устраивали сцены, когда я остался без работы? Мама заплакала и сказала, что очень виновата передо мной. Отец был в своем репертуаре. Он сказал «Всё это уже неважно, главное что мы на исторической родине». Извинений от него я так и не дождался. Дети надеялись на денежный подарок от бабушки с дедушкой, но не получили. На следующий день мы сухо попрощались с родителями и уехали.

    Жизнь постепенно налаживалась. Жена после ульпана устроилась преподавателем английского в старших классах. Мишу приняли в Хайфский Технион. как новый репатриант, он был освобожден от платы за обучение. Дочка продолжила учебу уже в израильской школе. А я оказался в руках израильских кардиологов. Потом пытался устроиться на нормальную работу по специальности, но не выдержал нагрузок. Свежий инфаркт не лучший помощник для успешной абсорбции. Пришлось довольствоваться простой сидячей работой по пайке и сборке.

    Сын тем временем окончил Технион, женился на Флоре — выпускнице Хайфского университета. Покупают первую машину: для новых репатриантов огромная скидка, Nissan за 40 тысяч шекелей. Не хватало пяти — заняли у бабушки с дедушкой. Первая поездка молодых — из Хайфы к нам в Ашдод. Машина показалась роскошной. Сын говорит: едем вернуть долг, бабушка готовит шикарный подарок. Я посоветовал на всякий случай взять деньги.

    Через пару дней звонок: за столом Миша достаёт деньги, благодарит. Бабушка берет и идет за подарком. Торжественно разворачивает свёрток: талес, молитвенник, Тора. И речь: «Вы получили прекрасное образование, будете хорошо зарабатывать, но не забывайте о духовном и возвращайтесь к религии». Миша, далёкий от иудаизма как декабристы от народа, с негодованием отказался от «подарка» и уехал. В этом было что-то лицемерное и издевательское. Я обиделся на родителей и долго им не звонил и не навещал. Знал, что другому внуку дарили совсем другие подарки.

    Однажды мама попросила приехать. Родители сильно постарели. Мама плохо себя чувствует, не может готовить и убирать квартиру. Социальная служба выделила им метапелет — женщину из Средней Азии, вышедшую замуж за еврея. Уборка и купание мамы — более-менее, но готовку ею еды отец категорически отверг. Пятьдесят лет он ел только мамину еду. Вообще. их отношения были удивительными: я ни разу не слышал, чтобы отец повысил на маму голос. Никогда между ними не было спора из - за денег. Зато сестре доставалось за плохую успеваемость и лень и на нее отец во время нудных нотаций голос повышал . У меня сложилось впечатление. что за: всю свою жизнь отец по-настоящему любил только одного человека — свою жену и немного религиозного внука

    Хочу рассказать . как познакомились мои родители. Это на мой взгляд интересно. Бывают дни, в которые у человека решается вся судьба — и он об этом заранее не знает. В один такой день отец случайно встретил на улице знакомого, шедшего к своей невесте, и тот предложил отцу пойти вместе с ним. чтобы их познакомить. В комнате помимо невесты находилась еще одна девушка:- шатенка с правильными чертами лица и стройной фигурой, похожая на русскую девушку. Отец не обратил на нее внимание, поскольку в его представлении его избранница должна была быть обязательно еврейка. И тогда приятель, чтобы привлечь внимание отца сказал:

    — А вот и Клара Соломоновна! Рад тебя видеть.

    Отец мысленно сделал стойку, как охотничья собака, которая почуяла дичь. У отца это была любовь с первого взгляда и как оказалось на всю жизнь. А потом началась тщательно подготовленная осада этой крепости: дарил дорогие подарки, познакомился с родителями Клары, Ее отца, Соломона. он устроил кладовщиком на стройке,где работал инженером, поклонникам мамы сказал, что Соломон уже выбрал его в качестве зятя, поскольку он такой же религиозный, как будущий тесть. И все ухажеры постепенно исчезли. Немалую роль сыграла и большая комната с балконом в новом доме, полученная отцом. Тогда в Москве остро стоял жилищный вопрос. Только раз мама после редкой ссоры с отцом мне сказала: «Жалею, что вышла за этого невысокого, худого и невзрачного — такие красавцы за мной ухаживали!» А я подумал: какой ужас, если бы родители тогда случайно не встретились.

    Теперь из-за маминой болезни домашнее меню очень упростилось: сыр. творог, яйца сваренные вкрутую, фрукты. овощи и белый хлеб. Когда я приезжал — варил им гречневую и пшенную каши, жарил рыбу (в Нагарии продавали отличное филе мерлузы). Денег у них хватало: отец получал дополнительно пенсию инвалида ВОВ, но излишки валюты успешно ликвидировал их любимый внук.

    Отношения у нас оставались прохладными — слишком много обид накопилось. Но с возрастом я понял: роль тех или иных событий жизни надо оценивать на ее закате. Раньше увольнение из НИИ казалось мне катастрофой: больше никогда не будет ни интересной работы, ни высокой зарплаты, ни шанса уехать. Я тогда не понимал, что организм мой был на пределе своих возможностей. Через четыре года после увольнения у меня был первый сердечный приступ в метро на кольцевой линии. Помогла женщина с нитроглицерином. Потом появился страх замкнутого пространства. На станции«Электрозаводская» не смог спуститься по длинному эскалатору. Мне казалось что там внизу мне обязательно станет плохо. Без метро до работы не добраться, потеря работы — голод и нищета. Перед выходом на работу после больничного в субботу и воскресенье устроил тренинг: поездки в метро с усложнением маршрута. И в понедельник с грехом пополам доехал до работы. Жизнь превратилась в сплошное преодоление. Много лет спустя в поездках с женой по миру ездил на метро — страхи прошли полностью.

    Сейчас понимаю: если бы остался в НИИ, то с моим здоровьем, командировками с выходом в море, стрессами, питанием в столовых, пьянками, которые невозможно было избежать,и уровнем советской медицины медицины я бы долго не протянул. А еще бессонные ночи при проживании в одном номере с храпунами. Получается, что родители своим поступком продлили мне жизнь. И в моем детстве они вместе с чудесным хирургом-евреем спасли меня, вытаскивали из болезней, поддерживали в школе и институте. Вспомнил я также уроки милосердия, которые отец мне когда-то преподал, и понял: не такие уж плохие у меня родители.

    А они всё болели. Мама сломала шейку бедра и перенесла тяжелую операцию. Однажды она позвонила и попросила срочно приехать. У них прямо в квартире завелся сверчок, ночью пищит, спать невозможно. Мама перебралась в другую комнату, отец — на жёсткий диван в салон. Я приехал и лёг в их спальне. Ночью просыпаюсь от противных звуков. и вот что оказалось. Ровно в 12 часов ночи в электронных часах почему то начинал работать будильник. Никакого сверчка было.

    Потом начались частые госпитализации — то одного, то обоих. Первым в марте 2003 года в 93 года ушел отец, а мама умерла в декабре того же года в возрасте 88 лет.

    А как сложились дела у моего племянника Лёни? С женой Ханой познакомился ещё в Москве — объединило их увлечение иудаизмом. И там же у них с минимальным интервалом родились мальчик Шимон и девочка Неха. Когда Нехе было всего несколко месяцев репатриировались в Израиль. Лёня стал работать программистом. Хана тоже работала. Казалось бы, всё хорошо. Но потом в семье начались разногласия: Хана почему то разочаровалась в ортодоксальном образе жизни и решила дать светское образование детям, Лёня же - достойный внук деда, настаивал на религиозном. В конце концов они развелись, и Хана забрала детей. И тут случилась трагедия: теракт в иерусалимском автобусе. Среди погибших — Хана. Сестра Ханы забрала Неху, а Шимон попал в ешиву. Выросли по-разному: Шимон стал ортодоксом с кучей детей, а Неха — светская женщина, окончила университет, работает и живёт с другом в Тель-Авиве. Лёня женился второй раз и тоже неудачно. Сейчас в предпенсионном возрасте, почти не работает, живёт в поселении на территориях и сильно располнел.

    А у нас всё хорошо. С моей дорогой женой Анной вместе уже 58 лет. Ей только 77, мне на шесть больше Уже 20 лет живём в центре Ашдода. Рядом сестра жены Мила с Симхой, чуть ближе к морю тётя жены Нюся с мужем Семой. Мы дружим ещё с Черновцов. Буквально в двух шагах от нас дочь Римма, зять Саша и внук Эяль, Ему 12 лет, в его воспитании принимаем активное участие. Мы. ведём светский образ жизни, но главные праздники справляем всей роднёй.

    Наш сын Миша и его жена Флора живут и успешно работают в Торонто. У них дочь Мели — окончила университет по специальности “бизнес и математическая экономика” и преуспевает, и сын Шон — начинающий врач-уролог. Отношения у нас очень тёплые: С сыном мы каждый день на связи. Несколько раз были у них в Торонто в гостях, они с детьми много раз приезжали к нам в Израиль.

    Так что еще раз хочу повторить. Несмотря на многочисленные трудности жизнь наша удалась.