Долгий путь к свободе

    6 октября 1972 года. У пирса Северодвинского машиностроительного предприятия покачивается на волнах Белого моря опытная атомная подводная лодка проекта 667Б” Мурена”. Лодка оснащена 12 баллистическими ракетами повышенной дальности. Решение навигационных задач, управление торпедами и обработка информации с гидроакустики должны осуществляться компьютерной системой под громким названием “Алмаз”, разработанной в НИИ “Агат”.

    Я с группой сотрудников НИИ готовил этот “Алмаз” к ходовым испытаниям, пребывая в сильном стрессе. Но не потому, что меня волновали результаты испытаний. Это был не первый мой выход в море. Еще пять лет назад я участвовал в аналогичных испытаниях другой подводной лодки.

    А дело было в том, что незадолго до испытаний мои родители, Лившиц Борис Иосифович, по профессии инженер-строитель, и Лифшиц Клара Соломоновна, детский врач, подали документы на выезд в Израиль. Они и раньше советовали подыскать не такую секретную работу, но я не верил в серьезность их намерений.

    Тем временем отец вышел на пенсию и вместе с мамой они приступили к реализации своих давних планов.

    Понятно, что эти планы не совпадают с моими. За восемь пет упорной работы пройден нелегкий путь от выпускника МЭИ до заместителя главного конструктора.

    В то время я был одновременно трудоголиком, конформистом и карьеристом. Для меня тогда существовали только две вещи: работа и семья. После успешной сдачи системы меня ожидали повышение оклада, большие премии и возможность защиты диссертации. Увольняться из НИИ “Агат” мне, естественно, не хотелось. Я наивно полагал, что такого специалиста не уволят.

    Родители теперь постоянно по субботам посещали так называемую “горку” - тротуар на улице Архипова напротив синагоги, где по субботам собирались пожилые евреи, чтобы узнать свежие новости о репатриации на историческую родину. Среди них были отказники и супружеские пары, которые подали документы на выезд. Но большая часть посетителей “горки” — это любознательные евреи, еще не ступившие на “тропу войны”.

    Ближе к вечеру обычно появлялись активисты, о сионистской деятельности которых основная масса присутствующих узнавала по “вражеским голосам”. Активисты стояли в сторонке и что-то обсуждали; на них были обращены все взгляды. Иногда к ним подходили супружеские пары со своими однотипными вопросами:

    - Мы хотим репатриироваться, но у нас есть дети, которые успешно работают на режимных предприятиях. Что будет с ними, если мы подадим документы на выезд?

    В ответ они получали стандартный ответ:

    - Вас выпустят, а ваших детей уволят.

    И любящие родители на неопределенное время откладывали реализацию своих планов.

    Среди евреев СССР в семидесятые годы активно обсуждался поистине гамлетовский вопрос: ехать или не ехать. На одном семейном мероприятии муж моей тети сказал, что евреи в Израиле плохо питаются, живут в тесноте в домах без удобств и при этом тяжело работают на жаре, а письма о хорошей жизни пишутся специально обученными людьми, и в органах (КГБ) об этом знают.

    Я тем временем готовил систему “Алмаз” к ходовым испытаниям, каждую минуту ожидая, что на работе узнают о поступке моих родителей.

    Вдруг в приборном отсеке появился только что прибывший из Москвы главный конструктор Стрыгин Вадим Степанович, мой непосредственный начальник. Он был необычно бледен и взволнован, как-то странно посмотрел на меня и сказал, что нам надо поговорить. И я понял, что моя карьера в НИИ “Агат“ завершилась.

    Мы выбрались на пирс, и Стрыгин сообщил, что в НИИ пришло письмо о планах родителей, что на партсобрании в НИИ решили меня уволить, и что мне надо возвращаться в Москву.

    Я спустился в лодку, забрал свои вещи, а на пирсе столкнулся с директором НИИ, который явно поджидал меня. Я хотел проскочить мимо, но он остановил меня и сказал:

    - Очень жаль, что ваши родители не подумали о своем сыне. Вы хорошо проявили себя, и вас в нашем институте ожидало прекрасное будущее.

    А я пожелал удачно провести ходовые испытания и навсегда покинул завод, на котором провел много месяцев.

    Дамоклов меч со свистом опустился на мою шею, но мне вдруг стало легче на душе. Иногда даже плохие вести лучше состояния неопределенности, в котором я находился последние месяцы.

    Забрав вещи из гостиницы, я приехал на вокзал и взял билет на поезд Северодвинск — Москва. До отправления оставалось три часа. Оставив вещи в камере хранения, я направился в расположенный недалеко ресторан и заказал салат, что-то мясное, жареную треску, двести граммов водки, и в одиночестве отметил свой день рождения. В этот день мне исполнилось тридцать лет. В окне я видел моросящий дождь и двухэтажные дома из почерневших от времени бревен.

    Понятно, что поиск работы в Москве при наличии пятого пункта, да еще и волчьего билета оказался нелегким делом. Хитрые кадровики многочисленных предприятий, куда я пытался устроиться, спрашивали, почему я уволился с такой хорошей должности и по такой нехорошей статье. Я врал, как мог, но мне не верили. И с каждым днем безуспешных поисков я все сильнее ненавидел ту страну с названием из четырех букв вместе с ее столицей.

    Работу через родственников я все же нашел. На небольшом заводе резинотехнических изделий решили внедрять пресловутую АСУП (автоматическая система управления производством), и нужен был соответствующий специалист. И тогда у меня началась настоящая депрессия.

    Я понимал, что в этой стране у меня нет перспектив, а из-за секретности выезд из страны невозможен.

    В один из дней завод посетил представитель “котлонадзора”. Меня вызвал главный механик завода, дал десять рублей и послал за двумя бутылками водки. Это было страшное унижение: я стоял в очереди в убогом магазинчике среди алкашей и проливал невидимые миру слезы.

    Наконец, родителей пригласили в ОВИР (отдел виз и разрешений) Московской области, чтобы сообщить о решении по поводу репатриации. К вечеру они вернулись темнее тучи и сообщили, что из-за моей секретности им отказали. Владимир Слепак, у которого родители консультировались относительно шансов на получение разрешения, оказался прав только на 50 процентов. Меня действительно уволили, но родителей не выпустили. Это был худший вариант.

    Отказники и активисты иногда устраивали пикники в подмосковном лесу около платформы “Овражки” по Казанской железной дороге. Мы с женой время от времени их посещали. Электричка в “Овражки” проходила через Люберцы, где мы жили. Однажды, войдя в вагон, мы увидели Иду Нудель, с которой нас познакомили родители. Когда мы вместе вышли из электрички, то с противоположной платформы увидели двоих, которые энергично защелкали фотоаппаратами с большими объективами. Они узнали нашу попутчицу. По дороге в лес Ида сделала нам выговор за то, что медлим с подачей документов на выезд. Я объяснил ей, мы с женой должны работать, чтобы содержать семью. А подать на выезд мы планируем в Черновцах, куда в ближайшее время переедем. В этом городе живут многочисленные родственники жены, и больше шансов получить разрешение. Однако переубедить суровую Иду нам не удалось.

    Мои родители теперь активно участвовали в акциях за выезд евреев в Израиль у приемной Верховного Совета и министерства внутренних дел. Два раза их вместе с другими протестующими усаживали в автобусы и везли за город, откуда они на электричке возвращались домой.

    В день, когда должна была состояться очередная акция, я, входя в свой подъезд, заметил черную “Волгу”, в которой сидели двое в черном. Вскоре раздался звонок. На пороге стоял один из них. Он попросил позвать родителей. Я сказал, что они переехали в другую квартиру, и чекист потребовал адрес. Когда он ушел, я позвонил родителям, но телефон был занят. Чекисты прибыли вовремя и строго предупредили родителей, что их поездка в Москву в тот день нежелательна.

    Так было предотвращено появление на акции моих родителей. В истории КГБ это, вероятно, была одна из самых успешных операций.

    В один из дней я посетил родителей и сразу заметил на серванте фотографию молодого человека интеллигентного вида в светлом свитере, а фотографии сына и дочери исчезли. На мой вопрос о том, кто это, родители ответили, что это Щаранский, и это фото подарила им Ида Петровна Мильгром, мама Щаранского. В одну из суббот, когда процесс над Щаранским был в самом разгаре, на ”горке” появились его родители, и их сразу окружили диссиденты и отказники.

    Дорога родителей с “горки” домой простая. Пять остановок на метро до станции Кузьминки, а дальше на автобусе до конечной остановки (115 квартал города Люберцы). Каково же было их удивление, когда они увидели родителей Щаранского, выходящих из того же автобуса. Моя мама подошла к ним и сказала, что они тоже приехали с “горки”. Родители Щаранского явно обрадовались знакомству. Ида Петровна сказала, что они временно остановились в квартире их старшего сына Лени, в которой он проживал с женой Раей и двумя сыновьями. Оказалось, что его дом расположен недалеко от дома родителей.

    Так началась дружба моей мамы и Иды Петровны. Мой отец соблюдал традиции, а мама прекрасно готовила, и еврейские праздники они отмечали вместе с Идой Петровной, а когда она готовилась к поездке к сыну в колонию, мама помогала ей собирать передачу для сына.

    И вот пришло время выполнить обещание, данное Иде Нудель. Найден обмен Люберец на Черновцы, и мы переезжаем, чтобы подать вместе с родственниками жены документы на выезд в Израиль. После обустройства квартиры ищу работу. Как и в Москве, сплошные отказы от кадровиков-антисемитов. Только они спрашивают: почему мы покинули город с таким хорошим снабжением? Я снова вру, и снова мне не верят. Мы привезли некоторую сумму денег, я делю ее на минимальные ежемесячные затраты и получаю число месяцев, которые можем прожить, не работая. Оно не очень большое, и я снова в депрессии.

    Но вдруг меня приглашают к директору завода “Черновцылегмаш”, Хомко Иосифу Степановичу. Соня, тетя моей жены, преподававшая математику в одной школе с женой директора узнала, что заводу требуется специалист моей специальности.

    И вот я в кабинете директора. Тогда на крупных заводах города внедрялись электронные проходные “Колхида”. Принцип - как в метро, только вместо монеты вставляют пропуск, и информация о проходящем выдается на перфоленту для последующей обработки на ЭВМ. Однако аренда машинного времени стоила дорого, и у директора появилась идея: получить информацию о нарушителях дисциплины без использования ЭВМ. Хомко предлагал эту работу другим специалистам, но они говорили, что это невозможно. И теперь мне предлагали реализовать эту идею.

    У меня нет выбора, и я соглашаюсь. Условия директора: завершить эту работу за три месяца. В случае неудачи меня уволят.

    Отступать некуда, я соглашаюсь, и мне везет. Есть запасная Колхида с ячейками, а в действующей Колхиде пустые гнезда, куда можно вставить эти ячейки, и есть печатающие машинки. Спустя два месяца на свет появляется украино-грузинский вариант “Колхиды” с еврейским акцентом. Кратко суть переделки: на печать выдаются только коды нарушителей трудовой дисциплины, а искать по ним фамилии нарушителей предстоит вручную.

    У меня постоянная работа, за что я бесконечно благодарен тете Соне. Во время войны она, еще подростком в румынском гетто, спасла младшую сестричку Нюсю, а теперь помогла нам.

    Теперь надо думать о выполнении главной задачи. По работе я связан с отделом кадров, где беру втайне справку в ОВИР. В то время власти разрешали репатриацию только к прямым родственникам для воссоединения семей. В Израиле у моей жены дедушка, и к нему собираются его дочь с мужем и две внучки с семьями. Я предупредил, что из-за моей секретности нам всем откажут, и предложил разделиться: сначала подают документы родственники, а потом наша семья. Но меня не слушают. Спустя пару месяцев всем нам отказывают в выезде. И теперь мы с женой и наши родственники - отказники и надо устраиваться надолго.

    Наш сын Миша закончил школу с золотой медалью, и мы думаем о продолжении образования. В то время в Украине евреев в ВУЗы категорически не принимают. В Москве ситуация ненамного лучше: элитные вузы закрыты для евреев. Можно на всякий случай попробовать в МГУ, там экзамены раньше. Как медалист, Миша сдает два экзамена и получает два трояка. В приемной комиссии забирает документы, но там ему говорят, что у него – представителя национальных меньшинств – есть шансы. Это циничное издевательство. Миша подает документы в МИИТ (Московский институт инженеров транспорта) на факультет кибернетики, куда еще принимают евреев. Миша по математике получает пятерку и становится студентом факультета информационных технологий и компьютерных систем. Вот оно, еврейское счастье. Без таких вузов, как МИИТ студенты евреи в Москве вымерли бы как мамонты в Сибири.

    Родители, получив разрешение после 15 лет ожидания, уезжают. В Черновцах евреи массово подают документы на выезд. Местные отказники Меламед, Оснис и Лисингер уже выехали с семьями в Израиль. Мы с женой регулярно посещаем ОВИР, но безрезультатно. Боюсь умереть, не дождавшись репатриации.

    И неожиданно из Москвы звонит мой бывший коллега Хасин Юлиан. Он прекрасный программист, но уволился из НИИ по идеологическим соображениям. Юлиан сказал, что группа московских отказников подает письмо на имя Горбачева, в котором логично обосновывает свои права на репатриацию. Я не могу ехать в Москву и через почту подтверждаю свою подпись.

    И вот получаем самое важное письмо в жизни: с меня снята секретность. Миша после окончания третьего курса переезжает в Черновцы. Дочь Римма после восьмого класса уходит из школы. Мы быстро собираемся, и на самолете “Эль-Аль”, который привез в Москву театр “Габима”, первым прямым рейсом, 1 января 1990 года вылетаем в Израиль. В аэропорту самолет ожидают израильские русскоязычные журналисты Мордехай Кармон и Михаил Гильбоа. Из всех пассажиров они выбирают моих детей и берут интервью у этих новых граждан Израиля. Так началась жизнь на исторической родине.