Часть 2

    В воскресный день утром мы вдвоём с отцом едем в московскую хоральную синагогу. По дороге он рассказывает мне о Торе, в которой сосредоточена вся многовековая мудрость еврейского народа. Я учусь в первом классе, а на дворе осень 1949 года. На станции «Дзержинская» мы выходим на большую пустынную площадь, за которой возвышается громадное здание КГБ с памятником железному Феликсу. В этом районе магазинов нет. Знаменитый «Детский мир» на площади Дзержинского будет построен значительно позже, поэтому людей на улицах мало. Мы пересекаем площадь и идём мимо Политехнического музея, спускаемся по покатой улице Архипова и оказываемся у здания синагоги. Главный зал мне понравился, но там пусто, и мы идём в комнату, из-за двери которой раздаются возбуждённые голоса на идише. В комнате за большим столом из чёрного дерева несколько старых бородатых евреев с накинутыми на плечи талесами и в чёрных шляпах обсуждают что-то на идише, отчаянно размахивая руками и крича друг на друга. Я сразу обратил внимание, что старики очень худые и морщинистые. Время было голодное, а пенсии очень маленькие. Понятно, что обстановка там не понравилась, и мы вышли из комнаты и перешли в центральный зал. Отец достал талес и молитвенник и начал молиться, а я сидел рядом и разглядывал зал с синим потолком и звёздочками и амвон — место хранения свитков Торы. А слева на стене был написан текст молитвы на русском языке с просьбами к Всевышнему даровать здоровье и благополучие советскому правительству. О содержании молитвы мне рассказал отец. Как первоклассник, я читал по слогам только очень простые тексты.

    Задолго до праздника Песах мы с отцом отправлялись в одну из двух булочных в Москве, где продавалась маца. Адреса этих булочных отец узнавал по каким-то своим каналам. Та маца была более плотной и более тёмной, чем наша привычная израильская. В награду за участие я получал целый кусок, который съедал по дороге домой. Ближе к празднику мы с отцом ехали в магазин «Рыба» на бывшей улице Горького. В эти дни в нём собиралось множество соблюдающих традиции евреев, и все ждали карпов, сазанов или в крайнем случае щук. Холодильников тогда не было, и было невозможно заготовить рыбу заранее. В один из таких предпраздничных дней приличная толпа евреев собралась в просторном зале магазина около мраморных рыбных прилавков в ожидании рыбы, и тут прошла информация, что рыба поступила, но неизвестно какая. Когда все покупатели выстроились в очередь, солидный продавец в белоснежном халате заявил, что поступила навага, и тут же раздался громкий и презрительный голос с известным акцентом: «Фу, навага? Навага — это не наша рыба». И все граждане в распадающейся очереди грустно рассмеялись.

    Мама готовила фаршированную рыбу со свёклой по рецепту белорусских евреев, и это было очень вкусно. На Рош ха-Шана отец обязательно рассказывал, какой по номеру год наступил по еврейскому календарю. Я почему-то запомнил 5711 год. Отец объяснял, что у нас такой большой номер года, потому что мы древний народ, а у этих гоев в три раза меньше — только 1951 год. Он тактично настаивал, чтобы я изучал ивритский алфавит, но я категорически отказался. Моё равнодушие к религии в будущем стало причиной охлаждения между отцом и мной. Но напрасно он сердился: со временем я убедился, что религиозность одних и атеизм других зависит в основном от генов, которые мы случайным образом получаем от наших предков. Я пошёл в маму и в её четырёх братьев, которые были равнодушны к религии. Забавная история случилась с моим знакомым. Я познакомился с ним в фирме «Агат», куда был распределён перед окончанием МЭИ. О том, что мы с ним не только коллеги, но ещё и троюродные братья, я выяснил позднее. Моё первое задание на фирме состояло в наладке стендовой аппаратуры для проверки отдельных элементов системы управления подводной лодкой. И я, не откладывая дело в дальний ящик, приступил к работе в предназначенном для этой цели помещении. Вскоре там появился молодой спортивный парень и сразу вступил в диалог с окружающими на темы, не имеющие никакого отношения к работе. При этом его руки были скрещены на груди, а на лице сияла улыбка. Он сразу вызывал симпатию. И звали его Витя Кукуев. Он обожал трёп на вольные темы на рабочем месте и в курилке. А я был тогда весь напряжён, стеснителен и полностью занят работой так, как будто от результатов моего труда зависела моя дальнейшая жизнь. Но будущее показало, что на постсоветском пространстве существовали другие критерии, по которым член трудового коллектива продвигался по служебной лестнице. К удивлению начальства, я довольно быстро наладил стенд. Мой новый знакомый занимался парусным спортом и ещё прекрасно бегал на лыжах. Забегая вперёд, скажу, что в возрасте за сорок он выполнил первый разряд по лыжам. Понятно, что я и предположить не мог, что мы оба принадлежим к одному и тому же гонимому племени с Ближнего Востока. Об этом я случайно узнал, когда отдел кадров решительно воспротивился моему повышению в должности, и я поделился своей проблемой с Витей. К моему удивлению, Витя сказал, что он тоже еврей и притом чистокровный и очень хорошо меня понимает. Этим же вечером я рассказал об этой новости отцу.

    — Как его фамилия? Кукуев? — переспросил отец. — Поинтересуйся, может быть, он на самом деле Кукуй, а окончание приставили, чтобы фамилия звучала как русская. Кстати, Кукуй — девичья фамилия твоей бабушки. И ещё спроси, не жил ли его дед в Клинцах.

    Оба предположения отца на следующий день прекрасно подтвердились. Отец Вити действительно добавил идейно выдержанное окончание к своей фамилии, и родной дядя отца, и одновременно дед Вити действительно проживал до конца своих дней в небольшом городке Клинцы, расположенном на территории Брянской области недалеко от границы с Белоруссией. Таким образом выяснилось, что Витя Кукуев и я — не только друзья, но ещё и троюродные братья.

    Уже восемь лет я работал на фирме и менять свою работу не собирался. Но жизнь диктует свои законы, как говорил один из героев Михаила Зощенко. И моя жизнь со своими законами резко изменилась, когда вышедшие на пенсию родители подали документы на выезд в Израиль. Вскоре информация об этом их «нехорошем» поступке из МВД или даже КГБ поступила в первый отдел нашей фирмы. Меня увольняют, и на этом моя дружба с Витей Кукуевым, да и с другими сотрудниками фирмы, прекращается, ведь на дворе стоял 1972 год. Понятно, что мои бывшие коллеги не стремились продолжать общение с человеком, оказавшимся в столь двусмысленном положении. Не был исключением и Витя Кукуев. Да и мне не хотелось навязывать своё общество бывшим сослуживцам, и встреч с ними я не искал. Правда, две недели спустя после моего увольнения позвонил мне домой мой бывший коллега по фирме и однокурсник Валера Алексеев. Сразу после увольнения я предпринимал энергичные, но пока безуспешные попытки найти работу. В те времена пособие по безработице не платили, поскольку официально безработицы в стране победившего социализма не существовало, и уволенный работник и его семья оказывались без средств к существованию. Валера сразу поинтересовался, нашёл ли я работу, и я ответил, что пока нет. Он мне посочувствовал, но никакой помощи не предложил. После нескольких минут разговора я услышал в трубке шум и голоса. На мой вопрос, откуда идёт шум, Валера ответил, что звонит с телефона-автомата с улицы и его просят заканчивать разговор. У него был домашний телефон, но по какой-то причине он им не воспользовался. Единственным человеком с работы, кто посетил меня, и не один, а с любовницей, был Олег Лойко. Таким смелым он был потому, что приходился близким родственником секретарю Ленина Фотиевой и поэтому находился вне подозрений. Тогда было модно на режимные предприятия принимать родственников известных политических деятелей. Эти родственники, как правило, ничего не умели, ни к чему не стремились и быстро исчезали. Так некоторое время со мной работал Миша Анисимов, внук Калинина. Этот Миша был весёлым парнем без высокомерия. Женился он на девушке из нашего отдела, и она быстро забеременела. Мне он как-то сказал, что благодаря дедушке он рассчитывает прожить всю жизнь без проблем и усилий. Вскоре у него умерла от онкологического заболевания мать, по специальности врач-рентгенолог. Помню, что у него была своя квартира в одной из московских высоток. И вскоре он исчез.

    Но вернёмся к Лойко. Его подруга незадолго до визита приобрела новый «Запорожец», и Лойко, бывший инструктор-водитель танков, катался с ней по Москве и окрестностям, помогая ей приобретать навыки вождения. После визита Лойко никто из сотрудников фирмы не пытался связаться со мной, и я благополучно выкинул их всех из своей жизни. Прошло много лет, мы с женой уже лет десять жили в Израиле, когда вдруг в нашей квартире прозвенел звонок.

    Кто может похвастаться знанием своей родословной? Я не могу, поскольку мне известны только четыре фамилии: двух дедов и девичьи фамилии обоих бабушек. Вот они: Лифшиц, Шейман, Кукуй, Куперман. Также я знаю соответствующие четыре фамилии предков жены: Равич, Маш, Айзикович, Калиман. Если мои дети когда-нибудь заинтересуются родословной, то они будут знать уже восемь фамилий своих предков, или на одно поколение больше. Одну из перечисленных фамилий носил многократный чемпион мира по стоклеточным шашкам Исер Куперман — родной племянник бабушки. С ним я никогда не встречался и видел его только на семейных фотографиях. У меня были надежды, что любовь к шашкам унаследуют дальние непрямые его потомки. Но пока мой четырёхлетний внук категорически отказывается сражаться в шашки с дедом, предпочитая другие игры. Понятно, что характер, внешность, комплекция, склонность к долгожительству или к определённым болезням зависят от того набора генов наших предков, которые случайным образом при слиянии сперматозоидов и яйцеклеток в процессе зачатия в конце концов оказывались в наших конкретных организмах. В солидном возрасте у человека, который заботится о собственном здоровье, появляется интерес к вопросам наследственности. Например, меня интересует вопрос: являюсь я долгожителем или нет? Возьмём моих бабушек и дедушек. Из них только бабушка по линии мамы дожила до семидесяти лет, а оба дедушки и другая бабушка скончались от болезней в районе пятидесяти лет. Не были долгожителями дяди со стороны мамы. Эти факты не очень обнадеживают. Но, с другой стороны, мой отец дожил до 93, а мама — до 88 лет, и эти числа вселяют определённые надежды.

    А теперь, после этого предисловия, вернусь к тому самому телефонному звонку, прозвучавшему в моей израильской квартире. Я поднял трубку и услышал незнакомый голос. Его владелец сначала убедился, что попал в нужную квартиру, а потом потребовал отгадать, кто он такой. После моих бесплодных попыток незнакомец наконец признался, что он никто иной, как Витя Кукуев собственной персоной. Как я мог узнать его голос, да ещё по телефону, если мы не разговаривали почти тридцать лет?

    Оказывается, этому звонку предшествовали длительные поиски Виктором Кукуевым моей персоны уже здесь, в Израиле. В один прекрасный вечер Витя и его приятель Саша Шейнман возвращались домой из синагоги, расположенной в небольшом городке Бней-Аиш, в котором они купили себе квартиры. По дороге Витя поделился с этим Шейнманом, что долгое время безуспешно разыскивает своего дальнего родственника и коллегу по работе некоего Сашу Лифшица, проживавшего когда-то в Люберцах. Шейнман ответил, что этого Лифшица он хорошо знает, поскольку тот приходится его двоюродным братом. Вскоре после этого звонка Витю с его женой Ритой мы принимали у себя в Ашдоде. Но передо мной предстал уже не тот Витя, которого я когда-то знал. Правда, внешне он мало изменился: тот же стройный, сухощавый мужчина, выглядевший значительно моложе своих лет. Но внутренне? Тот Витя был спортсменом и интеллектуалом, любил хорошую литературу. В начале 1967 года мы оказались с ним в командировке в тогда ещё Ленинграде. От него я впервые узнал о романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Первая часть романа уже вышла в журнале «Москва» в декабре 1966 года. Витя на память цитировал мне целые отрывки из романа. Особенно ему нравился визит дяди Берлиоза, Поплавского, в квартиру покойного племянника и его беседа с котом. И вот в январском номере журнала «Москва» выходит вторая часть романа. Мы искали этот номер по всем киоскам и книжным магазинам зимнего Ленинграда, но прежде не популярный литературный журнал был полностью распродан. Вернувшись в Москву, я прочёл этот роман, и он произвёл на меня сильное впечатление. Потом, правда, моё мнение о нём кардинально изменилось. С лёгкой руки Вити я с удовольствием прочёл и культовый тогда роман «Моби Дик» Мелвилла. Но это было в прошлом. А теперь передо мной был человек, так глубоко погружённый в религию, что в их доме не было даже телевизора. Светские дела его не интересовали. Тем не менее у нас получился довольно приятный вечер воспоминаний о наших бывших коллегах. Наши жены тоже нашли общие темы для разговора. Мы расстались, договорившись об ответном визите.

    Ох уж эта дурацкая привычка всё анализировать. Тогда мне пришла в голову мысль, что религиозность моего отца и Вити, который приходится отцу двоюродным племянником, имеет общие корни. Затерявшийся среди витиных хромосом религиозный ген долгое время находился в России в спящем состоянии, в котором и остался бы до самого конца его дней, если бы Витя с женой Ритой, дочками Машей и Анной и внучкой Сашей не репатриировались в Израиль. А здесь, на исторической родине, этот ген попал на благодатную почву. В послевоенной Москве у еврейского ребёнка, росшего в семье с умеренными доходами, было не много развлечений, поэтому я любил разглядывать альбом выпускников и преподавателей второго медицинского института, который окончила мама, а также наш весьма скромный семейный альбом, в котором на первой странице находилась единственная фотография бабушки и дедушки со стороны отца. Они стояли рядом на земле, покрытой тонким слоем соломы. Дед Иосиф — мужчина среднего роста, физически крепкий, в добротном костюме. Бабушка Хана — в белом кружевном платье, очень стройная и элегантная. Это была красивая пара. Не удивительно, что у них за короткое время родилось четверо детей. К сожалению, по неизвестной мне причине ещё задолго до войны они расстались и вскоре умерли, а детей взяли на воспитание к себе ближайшие родственники. Мне от отца известно только то, что свою религиозность он унаследовал от моей бабушки Ханы. Её образ, несмотря на прошедшие 70 лет, мне удалось сохранить в памяти, и мне кажется, что Витя очень похож на сестру своего деда. Я попытался найти эту фотографию и представлял себя кем-то вроде Шерлока Холмса, который в «Собаке Баскервилей» прикрывает шляпу на портрете злодея Хьюго, после чего на знаменитого сыщика и его друга Уотсона вдруг смотрит другой злодей — Стэплтон. Я же хотел найти общее между бабушкой Ханой и Витей, чтобы объяснить его религиозность. К сожалению, фотографию мне так и не удалось разыскать.

    А теперь вернёмся в нашу семью. Наши с женой дети Миша и Римма пошли в своих родителей и оказались так далеки от религии, как декабристы от народа. Но с другим внуком Гришей моим родителям повезло больше. Его папа и мама в общем атеисты, но гены часто передаются через поколение. Возможно, что на его будущее увлечение религией повлияли и другие факторы. В семье сестры царили холодные отношения. Необходимое количество тепла и ласки от своих родителей племянник так и не получил. Некоторое время совсем в юном возрасте он жил в семье бабушки и дедушки. Бабушка, как детский врач, проверяла детские садики и ясли и в один из них устроила внука. Вечером мы его забирали к себе домой — я тогда жил с родителями, а сестра приезжала к нам в конце недели и брала своего сына на выходные к себе домой. Однажды перед выходными в сад был приглашён парикмахер, который постриг всех мальчиков наголо. Так тогда боролись с нежелательными насекомыми. В пятницу, как обычно, к нам прибыла сестра и отправилась в ясли за ребёнком. Всех детей к тому времени разобрали, и мой племянник остался единственный в группе. Когда воспитательница вывела к ней Гришу, сестра посмотрела на него и сказала, что это не её ребёнок. Воспитательница не без юмора ответила, что это последний и берите, что осталось. И в это время её ребёнок сказал слово «мама», и тогда моя сестра наконец признала сына.

    Прошло несколько лет. Мой племянник уже учился в школе. Как-то в воскресенье я заехал к сестре, когда Гриша под наблюдением отца выполнял домашнее задание. Мальчик он был не очень аккуратный: то ставил кляксу, то смазывал рукавом ещё не высохшие чернила, то делал ошибку в слове, и отец заставлял его выполнять упражнение снова и снова. И так продолжалось шесть или семь раз. У бедного мальчика в глазах стояли слёзы. Сестра моя спокойненько наблюдала за экзекуцией собственного сына. На моё замечание о том, что нельзя так издеваться над ребёнком, Изя, муж сестры, довольно грубо ответил, что я не должен вмешиваться в воспитание чужого ребёнка, а сестра поддержала его, заявив, что Изя знает, что делает. Не получивший свою порцию тепла и любви, племянник через много лет обратился к религии. Перед большой волной репатриации в Израиль таких «хозрим бе-тшува» (возвращающихся к религии) в Москве было немало. В то время я жил в Черновцах и, будучи однажды в командировке в Москве, остановился у сестры. Гриша, к тому времени молодой инженер, вернулся из командировки в Пермь, и я спросил его о ней, ожидая услышать рассказ о его первых успехах на инженерном поприще. Гриша ответил, что ничего интересного по работе не было, а самое интересное началось уже после работы. Выйдя с предприятия, на которое он был командирован, Гриша бросился у всех прохожих еврейской внешности, которые тогда ещё жили в Перми, спрашивать о месте нахождения пермской синагоги и вскоре выяснил, что она находится всего в нескольких остановках трамвая. Гриша, как член движения Хабад, носил религиозное одеяние под названием цицит, представляющее собой накидку с отверстием для головы и с пучками нитей, пришитых снизу. Причем каждая нить что-то символизировала.

    Когда он вышел из трамвая, то сразу увидел деревянное одноэтажное здание с нарисованным на стене Маген Давидом. Обычно на работе Гриша прятал нити цицита в брюки. А там, в Перми, он расстегнул пальто и ширинку, извлёк кисти с нитями из штанов так, чтобы они виднелись из-под пиджака, и зашёл в небольшой и промёрзший зал синагоги, где на скамейке одиноко сидели два старых еврея. Гриша театральным движением скинул пальто, и сразу из пиджака показались кисти с нитями. Затем он достал молитвенник и стал жарко молиться так, как его учили в синагоге в Марьиной роще. Оба старика были поражены столь высшим пилотажем, и Гриша услышал восхищённый шёпот одного из них: «Сема, гиб а киг» (на идише — посмотри) цицит. И это восклицание старого пермского еврея было самым запоминающимся моментом в его командировке.

    Мама с некоторым укором в мой адрес говорила: «Смотри, сынок, Гриша такой молодой и уже такой религиозный», и я как мог оправдывал свой атеизм, ссылаясь на гены её братьев-атеистов. Правда, со временем восторги моих родителей по поводу религиозности Гриши как-то уменьшились. Жизнь его сложилась непросто. Ещё в Москве у него и жены Ханы родилось с интервалом в год двое детей: Шимон и Нехома. Репатриацию они совершили, когда Нехоме было всего несколько месяцев. Уже в Израиле брак между Гришей и Ханой распался, поскольку Хана выступала против религиозного воспитания детей. Но вскоре происходит трагедия: Хана погибает в теракте, совершённом террористом в автобусе в Иерусалиме, и детей берёт на воспитание её сестра. Гриша женится второй раз, и во втором браке рождаются Хаим и Вениамин. И в этом браке уже нет разногласий в плане религии, и семья покупает дом на территориях. Правда, оттуда Грише далеко добираться на работу в Тель-Авиве. Прошло время, и дети уже определились. Шимон учится в ешиве, у него пятеро детей. У Нехомы после обучения в университете вторая степень по психологии. Она бригадир стюардесс в компании «Эль-Аль». Хаим, инвалид от рождения по ногам, учится в ешиве, а Вениамин — на курсах водителей автобусов или грузовиков. Их мама Марина, вторая жена Гриши, болеет сахарным диабетом в тяжёлой форме и почти теряет зрение. Непросто сложилась жизнь моего племянника.

    А как обстояли дела родителей после подачи документов на репатриацию в Израиль в далёком 1972 году? В отделе виз и разрешений Московской области сочли их отъезд нецелесообразным. Так наступил длиннейший, продолжавшийся 16 лет период пребывания их в так называемом «отказе». Родители — это несокрушимый тандем, обладающий способностью хорошо устраиваться в любой обстановке. Достаточно высокая пенсия, квартира в хорошем районе Люберец недалеко от леса. Рядом остановка автобуса до метро «Кузьминки», а затем пять остановок метро без пересадки до площади Ногина, где и располагалась синагога. Некоторые трудности с питанием естественно были. В свободной продаже отсутствовали кошерное мясо и птица, но родители научились обходиться без них. Источниками белка служили яйца, рыба, творог. Но, конечно, мяса им хотелось — вегетарианцами они не были. Меня часто посылали из Черновцов в Москву в командировку, потому что я мог остановиться у родителей. Попасть в гостиницу столицы в те времена было очень сложно. Как-то я находился у родителей, когда им позвонили из синагоги и сообщили, что туда поступила кошерная говядина, и я, естественно, отправился за ней в небольшой флигель, приспособленный под продажу мяса. Конечно, лучшие куски разошлись тем гражданам, исповедующим иудаизм, у которых был блат, а я стоял в очереди и с грустью смотрел, как с прилавка быстро исчезали достойные внимания куски. Когда подошла моя очередь и я собрался делать заказ, вдруг появился студент ешивы и спросил: передал ли резник мясо в ешиву? Резник довольно грубо, с использованием ненормативной лексики, послал студента. А я понял: если оставшиеся куски передадут в ешиву, то ничего не достанется родителям, и сказал, что своими глазами видел, как мясо отправляли в ешиву. Студент поверил мне и исчез, а я, оплатив покупку, быстро покинул синагогу. Это была святая ложь. В тот вечер мама сварила суп, но я от своей порции отказался в пользу родителей. И была у родителей ещё одна проблема, связанная с соблюдением религиозных требований. Как известно, после наступления Шаббата религиозным евреям не разрешено пользоваться услугами транспорта, перемещаться в пространстве они могут только на своих двоих. Когда много веков назад или даже тысячелетий разрабатывались эти правила, то явно не учитывались интересы евреев, проживающих в будущих мегаполисах типа Москвы. Шаббат наступает в пятницу вечером. Далеко не юным прихожанам трудно добираться после молитвы пешком до дома, находящегося часто в десяти и более километрах от синагоги. И тогда московский раввин разрешил прихожанам пользоваться общественным транспортом в Шаббат, но при условии, что они не будут нажимать на кнопки. Кажется, что теперь всё прекрасно. Но остаётся одна проблема: родители жили на седьмом этаже, и попасть в квартиру без нажатия на кнопку лифта отец никак не мог. Хорошо у нас в Израиле живётся гражданам, соблюдающим традиции. Синагоги на каждом шагу, а в многоэтажных домах — шаббатние лифты. Такой лифт в Шаббат двигается непрерывно, подолгу останавливаясь на этажах. Но мои родители нашли оригинальное решение. В их квартире был балкон, через который проходила пожарная лестница. К дужке оцинкованного ведра привязывались накануне Шаббата две верёвки. Другим концом первой из них ведро привязывалось к ступеньке лестницы, а конец второй верёвки, которая была значительно длиннее, выбрасывался с балкона в канун субботы так, чтобы человек, стоящий на земле, мог до него дотянуться. В том месте рос кустарник, и постороннему в темноте трудно было разглядеть эту верёвку. Получался своеобразный колокол, в котором роль языка играло ведро. Когда отец дёргал за вторую верёвку, ведро било по лестнице и прутьям ограды. Услышав характерные звуки, мама спускалась на лифте. В него заходил отец, и мама жала на заветную кнопку с цифрой 7. Технически система оповещения прекрасно работала, но мой племянник Гриша был недоволен. Он говорил, что не должен один еврей ради другого нарушать Шаббат. По закону это действительно так, но чего не сделаешь ради любимого мужа.

    Однажды я посетил родителей и не обнаружил на серванте фотографий моих детей: Миши и Риммы, а также племянника Гриши. Вместо них стояло фото незнакомого широко улыбающегося, круглолицего, уже лысеющего молодого человека в светлом свитере довольно плотного телосложения. Естественно, что я поинтересовался, за что ему такая честь и кто это такой. Мама ответила, что это никто иной, как Анатолий Щаранский. В те времена все граждане СССР знали, что Щаранский — изменник Родины, но никто не знал, как он выглядит. По телевидению его не показывали, в газетах его фотографии не появлялись. И мне из-за его фамилии, начинающейся с шипящей, Щаранский представлялся человеком худым, даже изнеможённым, обязательно с бородой и с горящими от сионистских убеждений глазами, а с фотографии смотрел на меня умный и вполне мирный человек. Правда, таким он был задолго до ареста, а подарила фотографию родителям Ида Петровна, мама Щаранского. Тем не менее поступок родителей мне категорически не понравился, и своё недовольство я им высказал. Но они мне возразили, что Щаранский — это символ борьбы советских евреев за возвращение на историческую родину. Я возразил, что дети, фото которых были сняты с серванта, — их родные внуки, и ещё неизвестно, что из них получится, может быть, они станут сионистами ничуть не меньшими, чем Щаранский, но отец в этом выразил сомнение и оказался прав.

    Почти каждую субботу во второй половине дня родители ездили на «горку». Так называлась в обиходе синагога. Рядом с ней, на противоположной стороне улицы, около редакции газеты «Советский спорт» встречались отказники. В одну из таких суббот там появились родители Анатолия Щаранского, информация о появлении которых моментально разошлась среди присутствующих. Понятно, что родители Анатолия оказались в обществе самых элитарных отказников, но тем не менее мои родители их хорошо разглядели. Домой родители отправились обычным маршрутом: сначала на метро они доехали до станции «Кузьминки» и далее автобусом до 115-го квартала города Люберцы. Каково было их удивление, когда вместе с ними из автобуса вышли отец и мать Щаранского. Мама набралась смелости и подошла к ним. Оказалось, что совсем близко от дома родителей проживал брат Щаранского Леонид с женой Раей и двумя сыновьями. Отец Анатолия скоро умер, а мама его, Ида Петровна, жила в семье Леонида с невесткой Раей и двумя внуками до самого её отъезда в Израиль, который состоялся вскоре после высылки Анатолия. А спустя некоторое время Леонид с семьёй эмигрировал в США. Ида Петровна, живя в Люберцах, подружилась с родителями и с большим удовольствием присутствовала у них на еврейских праздниках, и мама, как человек хозяйственный, часто помогала Иде Петровне собирать посылки для сына в колонию.

    Мои отношения с родителями после увольнения из «Агата» были сложными и запутанными и состояли в основном из упрёков. В минуты отчаяния я им говорил, что они поторопились с подачей документов и надо было подождать, пока я сам не уволюсь. Они вполне справедливо отвечали, что неоднократно предупреждали меня о том, что собираются подавать документы, и я сам виноват, что своевременно не поверил им. Когда же документы были поданы, мне было поздно искать другую работу.

    За 2000 лет пребывания в галуте в каждом роду евреев сменились, наверно, не менее восьмидесяти поколений, но возможность вернуться на историческую родину на крутом повороте в истории мирового еврейства выпала только трём поколениям из этих восьмидесяти: в нашем случае это мои родители, мы с женой и наши дети. Не только нашей семье, но и всем советским евреям надо было решать: оставаться жить в галуте или репатриироваться на историческую родину.

    Похожая альтернатива стала перед евреями Испании 500 лет тому назад: продолжать исповедовать иудаизм и законы Торы и покинуть Испанию или остаться там на обжитых местах ценой перехода в христианство. На принятие окончательного решения Изабелла, королева Испании, отводила только три месяца. Тогда во многих семьях в Толедо, Барселоне, Сарагосе и других городах Испании длинными ночами при свечах и закрытых ставнях в еврейских семьях не смолкали споры относительно того, ехать или оставаться. А потом в семьях евреев, принявших то или иное решение, не стихали упрёки. Евреи, покинувшие Испанию, часто сожалели об этом. Ну и перешли бы в христианство. Ничего страшного. Католичество тоже хорошая религия. Зато там был свой дом, а на новом месте надо арендовать жильё, учить новый язык, привыкать к новой ментальности, искать работу, да и отношение к прибывшим евреям не такое уж хорошее, как ожидалось. Те, кто приняли католичество и стали марранами, в свою очередь тоже не были довольны. Всё равно мы не имеем тех прав, какими обладают коренные католики, — говорили они. А чиновники от инквизиции, несмотря на переход в католичество, в Шаббат неожиданно врываются в наши дома с проверками, не исповедуем ли мы тайно иудаизм. При продвижении по карьерной лестнице на государственной службе нам предпочитают католиков от рождения. Даже к морискам (перешедшим в католичество из ислама) относятся лучше. Да и в бизнесе нам не доверяют. А там, в изгнании, судя по слухам из Парижа, Лондона и Амстердама, испанские евреи совсем неплохо устраиваются по специальности на вакантные должности лекарей, аптекарей, ювелиров, торговцев и ростовщиков. Да и климат там лучше: не так жарко и часто идут дожди. Это в природе человека: сделать выбор, а потом сожалать, что поступил именно так, а не иначе. И вот пятьсот лет спустя перед судьбоносным выбором оказалось советское еврейство, и разговоры во время репатриации были примерно такие же, как у наших предков 500 лет тому назад.

    Мы подали документы на выезд уже в Черновцах семь лет спустя после родителей, получили ожидаемый мною отказ и вошли в славную когорту советских отказников. И в глубине души я пришёл к выводу, что родители поступили правильно и не виноваты в моём увольнении. А виновата страна с такими законами, по которым дети несут прямую ответственность за поступки родителей. И время показало, что тогда моё увольнение из фирмы «Агат» в длительной ретроспективе оказалось лучшим выбором. А тогда мои родители с момента своего отказа уверяли меня, что им отказали из-за моей работы, и часто упрекали, что вынуждены ютиться в каких-то жалких Люберцах вместо того, чтобы наслаждаться жизнью на берегу Средиземного моря. Я неоднократно высказывал сомнения в правдивости их слов, поскольку отец, инженер-строитель, имел секретность, поскольку занимался строительством военных объектов. Но в своих доводах родители были очень убедительны.

    Запомнилась мне такая сцена. Как-то зимой я посетил их, и, конечно, они устроили скандал на ту же тему. Мама сказала, что они в холоде и без витаминов вынуждены жить в этой ужасной стране, а из овощей у них есть только капуста (при этом мама демонстративно достала из кухонного шкафа и сунула мне под нос вилок капусты). А там, в Израиле, изобилие фруктов и овощей даже в зимний период, и есть такой фрукт под названием авокадо, который можно есть вместо сливочного масла, намазывая его мякоть на хлеб. И они бы там окрепли и чувствовали себя значительно лучше. Всё это было сказано так органично, что я очень остро ощутил себя последним мерзавцем и эгоистом. В этот момент я поглядел на отца. На его лице сияла довольная улыбка, и он смотрел на маму, как режиссёр смотрит на любимую актрису, прекрасно исполнившую роль. С тех пор я им не верил. Но почему мне так необходимо было знать правду о причине отказа родителям в выезде? Разве так уж важно, на каком основании отказали родителям? Оказывается, важно. Попробую объяснить свою точку зрения. Допустим, что моя так называемая секретность так велика, что отказано даже родителям. Тогда у моей семьи вообще нет никаких шансов на выезд, и надо сидеть и не рыпаться. Если же родителей КГБ держит из-за собственных секретов, то мои шансы как бы повышаются. Вот такие соображения. Но в чём, собственно, интерес родителей говорить мне неправду? У отца была вторая форма секретности, и он ушёл с работы за год до подачи документов на выезд. На самом деле никаких шансов получить разрешение у них не было. Это реальность тех суровых лет. Но, с другой стороны, родители ничем не рисковали — они пенсионеры, а пенсию у них не отнимут. А вдруг получится? И вот наступает решающий момент — они получают приглашение явиться в ОВИР Московской области. Я к этому моменту уже уволен из военно-морской фирмы и бегаю в поисках работы. Ещё до подачи документов на выезд родители вступили в жилищный кооператив, но дом ещё не построен, поэтому живём вместе. Мы с женой и сыном ждём их с нетерпением. Наконец они появляются с мировой скорбью на лицах. Мне сразу всё стало понятно. Мама укоризненно смотрит на меня и говорит: «Спасибо, сыночек. Нам отказали из-за твоей работы, а ведь мы тебя просили уйти с подводных лодок». Так начался непростой, полный упрёков друг к другу период, пока через год мы не разъехались. Конечно, я тоже был несдержан. А как может вести себя молодой тридцатилетний человек, когда его карьера полетела к чёртовой матери? С таким личным делом в бывшем Союзе мне уже ничего не светило, а шансов покинуть страну не было никаких. И ещё вечные упрёки родителей, в правдивости слов которых о причинах отказа я сильно сомневался, зная непростой характер отца. Им было очень удобно разыгрывать из себя безвинную жертву негодяя сына, испортившего им жизнь на старости лет. Истина открылась только за пару лет до репатриации родителей, когда меня пригласили для беседы в уютное провинциальное отделение КГБ в Черновцах. После заявления сотрудника КГБ о том, что меня ещё долго не выпустят и совета отказаться от планов покинуть СССР, я как бы между прочим возмущённо спросил, почему из-за меня держат родителей. Сотрудник этой организации очень удивился и сказал: «Странно, что вы этого не знаете. Им отказано по собственной причине — из-за работы вашего отца на режимных объектах». Вот какие непростые отношения складывались в еврейских семьях в период массового исхода их из стран СНГ.

    Но на дворе уже горбачёвские времена, и родители летом 1988 года получают долгожданное разрешение на выезд именно в драматический для моей семьи момент, когда я с тяжёлым инфарктом лежу в черновицкой больнице и шансов жить или покинуть этот мир у меня пятьдесят на пятьдесят. Получив разрешение, мама звонит моей жене Анне и спрашивает её мнение: репатриироваться ли им в Израиль или пока остаться из-за моей болезни. Анна сказала свекрови, что они должны поступать так, как считают нужным. И родители выбрали отъезд, предварительно сообщив моим многочисленным московским родственникам, что у меня не инфаркт, а лёгкий сердечный приступ.

    И в который раз они демонстрируют свою способность принимать оптимальные решения. Для места жительства ими выбран зелёный и уютный город Нагария на самом севере средиземноморского побережья в семи километрах от границы с Ливаном. В этом городе выпадает максимальное количество осадков в Израиле. После засушливого периода в нём льются первые в стране дожди и последними прекращаются. По центру города проходит одетый в камень канал, а через него перекинуты ажурные мостики. Летом канал пересыхает, а зимой в дожди бурные потоки несутся по нему прямо в море. Из окон квартиры родителей сквозь кипарисы виден Ливан. В общем, не город, а райское место.

    Наша семья репатриировалась в Израиль на полтора года позже и поселилась в Ашдоде. Когда родители были живы, мы с женой часто навещали их. Однажды я спросил, зачем они столько времени врали, что их не выпускают из-за меня? Мама ответила, что мы очень виноваты перед тобой, а отец добавил: «А какое это имеет сейчас значение, сынок». Но прошло много времени, и я благодарен родителям за то, что они силой извлекли меня из ВМФ СССР. Со своим хилым здоровьем я бы там долго не протянул. Совсем недавно из Интернета я узнал, что в 2003 году в возрасте 70 лет скончался мой коллега в фирме «Агат» — прекрасный конструктор и замечательный человек Анатолий Ильич Троян. После моего увольнения он работал главным конструктором новых систем для ВМФ и заместителем директора «Агата». Все восемь лет моей работы в «Агате» мы вместе работали над одними системами: сначала завершали разработку системы «Туча», а потом с начала до конца разрабатывали систему «Алмаз». В 2000 году я через московских знакомых разыскал его номер телефона, и он был безмерно рад, что я жив и как-то устроился в Израиле. Он настойчиво приглашал меня в Москву и жаловался на болезни, причиной которых он считал командировки на моря, которые обычно сопровождались обильными возлияниями. А если ещё принять во внимание радиацию, неправильное питание и нервотрёпку… Спустя три года его не стало. АПЛ — не место для укрепления здоровья. В моей памяти Анатолий Ильич Троян останется настоящим интеллигентом и патриотом России не на словах, а на деле.

    Я вдруг представил себе ситуацию: у меня происходит инфаркт на АПЛ где-то в глубинах океана вдалеке от нашей скорой помощи «Маген Давид Адом», и ещё раз убедился, что не так уж плохо, что в промозглом октябре 1972 года я навсегда и с позором был изгнан из ВМФ. А пока у меня возникает мысль, которая раньше по молодости не приходила мне в голову. Предположим, что АПЛ на боевом дежурстве вдали от родных берегов выполняет важное государственное задание, и кто-то из экипажа умирает по болезни или погибает в аварии. Что тогда надо делать с телом покойного? Хорошо было кавалеристам в Гражданскую войну. Как поётся в песне: «Отряд не заметил потери бойца, и “яблочко”-песню допел до конца». Упал боец в бурьян под курганом, лежит себе и никому не мешает. Ну и бог с ним. А на АПЛ всё сложнее. Она уходит в автономку на срок до трёх месяцев, за это время всякое может случиться. Вполне возможно, что на борту существуют специальные холодильные камеры, и тело умершего или погибшего моряка доставят родным для захоронения, когда лодка вернётся к месту стоянки. Если камер нет, то моряков, возможно, хоронят в море. С этой целью АПЛ всплывает на поверхность моря или океана, тело через люки и рубку поднимают на палубу и сбрасывают в саване в море. А если АПЛ не может подняться на поверхность, из-за того что противник её может обнаружить, то от тела покойника придётся избавляться с помощью торпедного аппарата. Какие странные мысли неожиданно приходят в голову…

    Удивительно, что за 16 лет пребывания в отказе и почти 15 лет жизни в Израиле родители, конечно, постарели, но не прибавили в весе. Возможно, это было связано с их системой питания, принятой в их семье. Так получилось, что отец вторую половину своей жизни ел только то, что готовила мама. Даже на курорте в Прибалтике, куда они регулярно выезжали из Люберец, мама умудрялась готовить. Это было связано с кашрутом и с невероятной брезгливостью отца. Можно было подумать, что он родился не в семье деревенского ремесленника, а у знатных дворян. В студенческой среде знали об этой его особенности и подшучивали над ним. Достаточно было в столовой сказать: «Борька, мышь», — и у отца разыгрывалось воображение, он сразу мысленно видел этого грызуна с длинным хвостом, бегающего по столу между тарелок и кусков хлеба, и у него тут же пропадал аппетит. И эта брезгливость сыграла свою отрицательную роль, когда мама из-за перелома тазобедренного сустава не смогла готовить. Назначенная социальной службой метапелет (социальный работник) была женой еврея, но татаркой по национальности. Она для роли повара по мнению отца не подходила, а он с такой хозяйкой, какой была мама, так и не научился готовить. Но и здесь они нашли выход из положения. Они питались сваренными вкрутую яйцами с белым хлебом, творогом и фруктами с овощами. Иногда отец варил картошку. Когда я навещал их, то варил гречневую кашу и жарил рыбу (кусочки мерлузы). И это был праздник для них. Так тихо они и прожили последние годы.

    При моём никуда не годном метаболизме и склонности к полноте даже удерживать вес неизменным — это для меня уже подвиг. С этой целью почти каждый день я выхожу в 5 часов 30 минут утра, когда жена ещё спит, для занятия скандинавской ходьбой. Самая низкая температура в жаркие дни именно в это время. Палки для скандинавской ходьбы у меня лёгкие, современные, из графита. Их привёз мой сын из Канады. В Ашдоде я таких не видел. И длину их я установил такой же, как у лыжных палок. Благодаря этой длине при ходьбе часть своего веса я как бы перекладываю на палки, заставляя работать для перемещения в пространстве все четыре конечности, как делали наши далёкие предки. На улице почти нет машин и пешеходов. Но и в это раннее время встречаются неожиданные препятствия. В нашем доме есть кафе, которое посещают в основном репатрианты из Франции. Посетители пьют кофе и едят пирожные и круассаны на дощатой террасе, обрамлённой ящиками с цветами. Когда я однажды вышел на ходьбу и проходил мимо кафе по тротуару, с цветочного ящика передо мной выпрыгнул здоровенный, почти булгаковский чёрный кот с наглой мордой. Он пошёл с внешней стороны тротуара, злобно косясь на меня. А потом запрыгнул на цветочный ящик, сделав вокруг меня полный круг. Как и многие нерелигиозные люди, я человек суеверный. Прохожие, которые могли бы пересечь замкнутую линию, по которой двигался кот, не появлялись. У меня не оставалось ничего иного, как двинуться вперёд, три раза плюнув через левое плечо. Правда, потом я сомневался в правильности выбора плеча. Может быть, надо было плюнуть через правое. Мой маршрут пролегает к морю, поэтому дорога идёт под горку. И это хорошо, поскольку не требует больших усилий в начале ходьбы. Я быстро дохожу до парусов. Это красиво освещённый меняющимися цветными огнями памятник парусам из бетона, и здесь на спуске у меня самая высокая скорость. Потом следует пешеходная дорожка до самого моря и длительный подъём по улице «Бен Ами», что в переводе означает: сын моего народа. Уже вторая половина ноября, но дождей выпало мало, и поливочные устройства ещё работают на газонах. Меня, как и всякого израильтянина, волнует количество выпадающих осадков в стране, и в середине осени весь народ ждёт снижения жары и установления хорошей дождливой погоды, чтобы наш Израиль не засох. У нас здесь свои критерии хорошей погоды. Правда, в Израиле есть две опреснительные установки рядом с крупнейшими электростанциями. Но гораздо приятнее, когда драгоценный минерал падает с небес совершенно бесплатно на высохшую землю. В первый год работы жены в израильской школе на одном из уроков все дети вдруг повскакали с парт и с криком «мора, гешем» (учительница, дождь) побежали к окнам смотреть на неожиданный ливень. Сейчас такое поведение не кажется странным, тем более что глобальное потепление может существенно сказаться на количестве дождей. А я тем временем продолжаю скандинавскую ходьбу, и вот автобусная остановка около дома. Прибавляю в скорости, чтобы показать гражданам на остановке, какой я крутой. Дома становлюсь на весы и ещё раз убеждаюсь, что интенсивная ходьба не так уж интенсивно снижает вес. Надо меньше есть. Может, стоит перейти на очковую диету, которую успешно применяет мой внук-десятиклассник Шон. Но у него сильная воля и желание поразить одноклассниц рельефной мускулатурой. И с будущей специальностью он, кажется, определился. Если раньше хотел стать адвокатом, то теперь решил избрать карьеру врача, для чего для одиннадцатого класса выбрал из предметов физику, химию и биологию. Сейчас это целеустремлённый волевой человек. Совсем другим он был в младших классах, где от избытка энергии любил подшучивать над одноклассниками и задавать учителям провокационные вопросы, и высокие баллы по поведению были для него несбыточной мечтой. Я в его возрасте был совсем другим: тихим, послушным и грустным. Да и времена тогда были совсем не весёлые. И мои уже смутные воспоминания перенеслись в начальную школу.