Часть 1
День, когда внук отмечал четыре года, начался как обычно. Его родители отправились на работу, виновник торжества — в детский сад, а мы с женой занялись приготовлением праздничного ужина. Основное мероприятие с приглашением гостей планировалось позже, а мы готовили ужин только для самого узкого круга. Набор блюд планировался очень скромный: салат оливье, жаркое из курицы, шампиньоны, тушённые с луком, селёдка, красная рыба. И ещё на сладкое — небольшой торт. Я на этом скромном перечислении блюд останавливаюсь так подробно, потому что оно будет играть в дальнейшем существенную роль. У нас с женой уже пятидесятилетний опыт совместной подготовки к приёму гостей, поэтому роли на кухне чётко распределены. Я для салата оливье варю морковь, картошку и яйца, потом их чищу и аккуратно режу вместе с солёными огурцами и луком. Потом из банки высыпаю в миску, где уже находятся все компоненты, зелёный горошек. И мои обязанности на этом заканчиваются. Главное в моей работе — варка моркови и картошки: они не должны быть сырыми, и в то же время их нельзя переваривать, иначе весь салат слипнется в одну неаппетитную массу. И, конечно, важна нарезка. Салат должен выглядеть эстетично и радовать глаз. Заправляет салат уже супруга. Жаркое из курицы и грибы — это уже область жены, я только чищу лук. Когда мы были моложе, мы пекли ещё штрудель, и это был коронный номер мероприятия по приёму гостей. Наши родные, когда шли к нам в гости, всегда гадали, будет подан штрудель или нет. Невозможно сравнить даже фирменный торт со вкусом штруделя. Чтобы немного представить его себе, я перечислю компоненты, которые идут на изготовление этого чуда кулинарного искусства: изюм мелкий, курага, грецкие орехи, вишнёвое варенье, лимоны (цедра и сок), мука, поваренная соль, сахар, пищевая сода, растительное масло, маргарин, пэрурей лехем (хлебные крошки), вода. Всего тринадцать компонентов. Если хотя бы один, даже незначительный на первый взгляд, компонент отсутствует, то это кулинарное чудо не получится. Собрать воедино в нужной пропорции эти компоненты в рулеты, а потом выпечь их в электропечи — это большое искусство. Все компоненты, бесспорно, важны, но незабываемый аромат и особую горчинку штруделю придаёт цедра лимона, которая прекрасно сочетается с кислым, сладким и солёным вкусами. Когда лакомишься штруделем, одновременно работают все рецепторы языка.
Чтобы разыграть гостей, я однажды попросил в кондитерской фирменную коробку от торта. Мы с женой вложили в неё кусочки штруделя, обвязали коробку красивой ленточкой и поставили на стол. Настроение гостей несколько упало. Все ожидали штрудель, а тут вдруг торт. Надо сказать, что разрезать торт на равные части, особенно когда число сидящих за праздничным столом нечётное, трудно, практически невозможно. В хай-теке даже разработали устройство для разрезания торта на заданное количество частей. Поэтому перед открытием коробки среди гостей разгорелся спор о том, кто будет торт разрезать. И трудно передать восторг гостей, когда вместо тривиального торта в коробке оказались аппетитные куски штруделя. Но время берёт своё, сейчас штрудель мы не делаем.
Но и без него праздничный семейный вечер прошёл в тёплой атмосфере, имениннику вручили подарки и высказали пожелания ему, а заодно и всем присутствующим. Во время ужина я ел очень мало, потому что у меня вдруг появилось отвращение к пище. Потом дочь с мужем и внуком уехали домой, а мы с женой остались одни. Я пожаловался жене на тошноту, и она ответила, что её тоже тошнит. А потом у нас обоих начались интенсивные, совсем неэстетичные явления, которые бывают при отравлении или желудочном гриппе. Но мы думали не о себе. У нас одновременно возник страх за самочувствие дочери, зятя и, главное, внука. Было две возможные причины нашего состояния: отравление или вспышка желудочного гриппа. Если это грипп, то почему мы заболели одновременно, буквально с точностью до часа? Неужели за 50 лет совместной жизни супружеские узы так скрепили нас, что мы превратились в единый организм? Если же мы отравились, то наверняка отравились и дочь с зятем, и, самое страшное, внук. Теперь надо было выяснить, какое из блюд стало причиной отравления. Наибольшее подозрение пало на салат оливье. Мы заправили его майонезом, который купили не в супермаркете, а в магазине, который содержали репатрианты из стран СНГ. Может быть, причина в неправильном хранении майонеза? Возможно также, что это были шампиньоны из банок. Но это блюдо мы готовили много раз, и, судя по дате изготовления на консервных банках, грибы были свежие. Может быть, это курица? Но её я не ел. Когда бурные процессы в желудочно-кишечных трактах поутихли, мы позвонили дочери и рассказали о происшедшем. Она ответила, что все чувствуют себя хорошо. Но мы с женой не успокоились. Мы сказали, что этой ночью спать не будем, потому что от волнения всё равно не заснём, и попросили звонить сразу, если кому-нибудь из них станет плохо. Жена, утомлённая делами, задремала. А на меня вдруг навалились воспоминания детства, и почему-то они начались с рассказа покойной мамы о её знакомстве с отцом.
В плавном течении жизни в некоторые моменты времени абсолютно случайно происходят события, кардинально меняющие нашу судьбу. Таких событий немного, возможно, всего несколько за всю жизнь. И для моих родителей таким событием стала случайная встреча отца с его приятелем, произошедшая в воскресенье летом 1937 года в Москве, в районе недавно построенного метро «Сокол». Приятель направлялся к своей невесте и предложил отцу зайти с ним в гости за компанию. Мой будущий отец долго отказывался, ссылаясь на занятость, но потом согласился. Когда они вошли, отец увидел незнакомую миловидную девушку — шатенку с правильными чертами лица и аккуратным носом — и решил, что таких еврейских девушек не бывает. Обняв и поцеловав свою невесту, приятель отца сказал, обращаясь к девушке: «Здравствуйте, Клара Соломоновна. А это мой друг, Борис Иосифович». Он не зря назвал молодых людей по имени и отчеству, чтобы у них отпали всякие сомнения в национальной принадлежности друг друга. Отец мысленно сделал стойку, как породистая собака, почуявшая запах дичи. Он был принципиальным человеком: девушки нееврейской национальности для него просто не существовали. В тот день он влюбился с первого взгляда, окончательно и бесповоротно, и, как потом оказалось, на всю жизнь. Но моей будущей маме худой, невысокого роста и весьма скромно одетый новый знакомый явно не понравился. Среди её ухажёров были парни красивее и выше ростом, чем мой отец. Но никто из них не обладал таким сильным характером. Отец так влюбился, что не давал маме прохода, установил прекрасные отношения с её отцом, моим дедом, и убеждал других поклонников мамы, что дед остановился на его кандидатуре из-за его религиозности. Но у отца было ещё одно преимущество перед другими молодыми людьми: он окончил строительный институт, работал по специальности, получил комнату с удобствами в новом доме и мог содержать семью. И молодые люди, которым мама нравилась, к её удивлению, стали исчезать, и вскоре отец остался единственным претендентом на её руку. Как сейчас говорят, он вытоптал всю поляну, на которой вокруг мамы крутились молодые люди. Отца можно было понять: у мамы была статная фигура с рельефными формами и милое лицо с правильными чертами. В разгар ухаживаний отца за мамой неожиданно появилась девушка, с которой отец прежде встречался и строил планы на будущее. Она разыскала адрес моих бабушки и деда и устроила в их комнате настоящий скандал, обвиняя их дочь в том, что та подлым образом увела жениха. Но встречи отца с той девушкой были весьма целомудренными, и он дал ей от ворот поворот. Вскоре мои будущие родители поженились.
Жизнь молодожёнов по тогдашним критериям складывалась неплохо. Мама после свадьбы окончила мединститут, родила прелестную дочку. Отец, молодой инженер, руководил строительством дома у метро «Сокол», в котором ему обещали квартиру, но тут совсем некстати началась война. Мама вместе с дочерью эвакуировалась в башкирскую деревню Миништы и начала работать там детским врачом. Отец добровольцем ушёл на фронт и в качестве командира взвода участвовал в боях под Киевом. Из-за эвакуации мамы связь между супругами прервалась. В молодые годы у мамы был прекрасный характер: она была энергична, приветлива и доброжелательна и быстро завоевала симпатию башкирских матерей. Одна из благодарных матерей работала в сельсовете. В начале декабря 1941 года она пригласила маму к себе на работу и предупредила, что получила директиву, согласно которой маму могут призвать в Красную армию уже в мае 1942 года. По закону военного времени женщины-медработники считались военнообязанными и подлежали призыву, если не были беременны и не имели детей младше трёх лет. А её дочери, моей сестре Ане, три года исполнялось в мае 1942 года, и до призыва маме оставалось меньше пяти месяцев. В нашей семье не принято было обсуждать этот период, но, полагаю, настроение мамы было не из лучших. После эвакуации в Башкирию она не получала от отца писем с фронта. В случае призыва у мамы было два варианта: оставить дочь с нездоровой бабушкой, приехавшей с ней в эвакуацию, или сдать сестру в детский дом в Башкирии. Оба варианта ей, конечно, не нравились. Все наши сегодняшние проблемы меркнут и кажутся мелкими перед тем, что переживала тогда моя мать. Судьба мужа была неизвестна, и она полагала, что его уже нет в живых. Положение на фронте было катастрофическим, особенно для военных-евреев, которых в плен не брали. Подозреваемых в еврейском происхождении немцы заставляли снимать штаны и после несложной проверки тут же расстреливали. А вскоре маму ожидали новые испытания — расставание с любимой дочерью и нелёгкая, опасная служба на фронте.
В таком душевном состоянии прошёл месяц. И вот в один из зимних вечеров в дверь дома, где жили мама, сестра и бабушка, постучали. Мама подумала, что это родители из деревни пришли вызывать её к больному ребёнку. Но, открыв дверь, она увидела отца в зимней военной форме с вещевым мешком. Его правая рука была на перевязи. За долгое время это был самый счастливый день. Мама от радости рыдала и долго не могла успокоиться. От шума проснулась сестра и тоже заплакала. Когда страсти улеглись, мама рассказала отцу о возможном призыве, а он — об истории своего ранения. После призыва, как инженер-строитель, он был назначен командиром сапёрного взвода и отправлен под Киев на строительство укреплений. Но из-за больших потерь их взвод стал стрелковым и занял линию обороны в подготовленных ими же окопах. В одном из первых боёв отец получил пулевое ранение в правую руку в районе плечевого сустава. Санитары перевязали рану и отправили его в медсанчасть, находившуюся в трёх километрах от передовой. По дороге он слабел от потери крови, так как кровотечение не удалось полностью остановить. Дорога в санчасть проходила по простреливаемой местности, но отец почти бежал, не сгибаясь. Потеряй он сознание, наверняка бы погиб. Так он добрался до медсанчасти и одним из последних санитарных поездов был вывезен на другой берег Днепра, а затем попал в госпиталь в Днепропетровске. После лечения его признали негодным к военной службе: пуля не задела кость, но перебила нерв, и рука не действовала. Затем он поехал в Москву и узнал, куда эвакуировалась его семья. Так он оказался в той башкирской деревне.
Когда страсти улеглись, мама приготовила шикарный ужин. Отец привёз тушёнку, рыбные консервы, сливочное масло и бутылку водки. Мама отварила картошку, и ужин получился на славу. О том, что происходило дальше, из скромности хотелось бы умолчать. Однако об этом можно догадаться. Отцу было 31 год, маме — 26. И никогда ещё при выполнении супружеского долга приятное так гармонично не совпадало с полезным, поскольку беременность освобождала маму от воинской повинности. Косвенно об успехе их «мероприятия» можно судить по тому, что через девять с половиной месяцев, 75 лет назад, в их семье родился ваш покорный слуга. У отца не работала правая рука, но три оставшиеся конечности и некоторые другие органы были в прекрасном состоянии. Трудно представить, что было бы с нашей семьёй, если бы не тот выстрел в сентябре. Если бы пуля прошла на 20 сантиметров левее, отец был бы убит в голову или шею; правее — улетела бы, не причинив вреда. Тогда он, скорее всего, погиб бы от другой пули или осколка либо попал в плен — самый страшный исход. Других возможностей не было, так как части Красной армии вскоре были окружены немцами. Но именно эта пуля, случайно выпущенная безымянным немецким солдатом в нужном направлении и в нужное время, продлила отцу жизнь на 62 года и стала причиной моего появления на свет, а значит, и моих детей и внуков.
Как писал Блок в прологе к поэме «Возмездие»:
Жизнь без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами — сумрак неминучий
Иль ясность божьего лица.
Великого поэта можно понять так: над нашей семьёй на короткое время появилось ясное божье лицо, но сумрак был неизбежен и вскоре наступил в моей жизни. А пока жизнь родителей в Башкирии налаживалась. Я родился здоровым и спокойным младенцем. Отец вторично был признан негодным к службе, научился писать левой рукой, так как правая бездействовала долгие годы, и работал инженером-строителем в районном центре Дюртюли Башкирии. Прошло почти два года в эвакуации, и после победы Красной армии в Курской битве родители задумались о возвращении в Москву. На семейном совете разработали план: Москва ещё не была открыта для возвращающихся из эвакуации, поэтому отец с сестрой поедут первыми и подготовят комнату в коммунальной квартире, где жили до войны, а мама с новым юным жильцом прибудут позже.
Отец с сестрой благополучно добрались до Москвы и заняли комнату, а у нас с мамой произошёл инцидент, чуть не закончившийся моей гибелью. Дорога к железнодорожной станции пролегала через реку Белая. Нам предстояло переправляться на пароме. В тот день шёл дождь, и из-за сильного порыва ветра оборвался паромный трос, и паром поплыл по течению. Под дождём и пронизывающим ветром он плыл около двадцати часов, пока не прибился к берегу у деревни. Мама долго стучала в дверь ближайшей избы, пока ей не открыли. Она думала, что я умер, но я ещё дышал, весь в пене. В избе мы согрелись, мама сушила одежду на печи, а потом поели. Точнее, мама поела, а я стал энергично сосать грудь, чем её обрадовал. Как мы добрались до Москвы, мне неизвестно. В комнате родителей я немного пришёл в себя. Но вскоре мама заметила, что после путешествия я стал другим ребёнком: слабым, болезненным и плаксивым, и причину перемен она не могла объяснить. Мама устроила меня в ясли, а сама пошла работать детским врачом в железнодорожную поликлинику у платформы Красный Балтиец Рижской железной дороги, в километре от дома. Отец начал работать в строительном тресте неподалёку, в должности начальника планового отдела.
Спустя много лет, уже в Израиле, врач-кардиолог направил меня сдать кровь для определения уровня гормонов щитовидной железы. Результат оказался плохим, и я попал к врачу-эндокринологу. Пожилая, очень милая женщина объяснила, что моя щитовидная железа вырабатывает мало тироксина, что ухудшает метаболизм и приводит к другим неприятностям, например, к ослаблению иммунитета. Потом добавила, что такое могло случиться, если меня сильно застудили в детстве. И вот, много лет спустя, всё сошлось, как в пазле. Именно обрыв стального троса парома на башкирской реке Белая стал причиной того, что моя щитовидная железа работала неправильно, и только теперь, с опозданием в шестьдесят лет, я начал принимать необходимое лекарство. А тогда, в детстве, недостаток гормонов щитовидной железы продолжал своё разрушительное действие, и в четырёхлетнем возрасте я пожаловался маме на боль в бедре. Помню как сейчас: я стою в кроватке и показываю маме место, где болит нога. Рентген выявил гнойную флегмону, и началась долгая борьба за мою жизнь в Тестовской больнице. Наконец, после операции, которую мне сделал хирург-еврей, и огромного количества антибиотиков, которые кололи мне в ногу, я поправился и был выписан из больницы. Через неделю я снова стоял дома в кроватке и сказал маме, что примерно в том же месте болит уже другая нога. Всё повторилось: снова Тестовская больница, снова антибиотики, снова операция, сделанная тем же хирургом. Перед второй операцией отец спросил его о моих шансах на выздоровление. Хирург кивнул в мою сторону и сказал:
— Какие шансы! Посмотрите, какой он жёлтый и высохший, но мы сделаем всё возможное.
Через пару дней после второй операции отец через сугробы пробрался к окну палаты на первом этаже. Моя кровать стояла у окна. Он постучал, я повернулся и увидел через стекло отца, показывающего мне вафли и игрушки. Но мне было так плохо, что я отвернулся. Отец позже говорил, что очень на меня обиделся. Я прекрасно помнил тот визит, его лицо в обледеневшем окне и уже в том малом возрасте понимал, что поступил плохо. Потом меня выписали вторично, и болезнь больше не возвращалась. Из больницы я принёс в памяти стишок, который декламировал мальчик-сосед по палате. Я и раньше учил стихи в садике, но они были чересчур идейно выдержанными, как этот:
Нам живётся хорошо,
Лучше всех на свете.
Любят дядю Сталина
Маленькие дети.
Помнил я ещё стихи Маршака про зоопарк, но тот, что услышал в больнице, на мой взгляд, был лучше:
У попа была коза,
Через жопу тормоза.
Он на ней дрова возил,
Через жопу тормозил.
Этот шедевр я запомнил ещё и потому, что в четырёхлетнем возрасте декламировал его абсолютно серьёзно, что очень нравилось отцу, и он иногда просил меня его прочитать. Болезнь окончательно отступила, и, как у каждого советского ребёнка, у меня были детский сад, школа. А когда я окончил школу, то с первого раза поступил в Московский энергетический институт, несмотря на пресловутый пятый пункт. Мне просто повезло. Теперь, в зрелом возрасте, я жалею, что не пошёл по стопам мамы в медицинский институт или отца в строительный. Но в далёком 1959 году романтически настроенный подросток поддался всеобщему увлечению кибернетикой и думающими машинами. При распределении из небольшого числа возможностей я выбрал предприятие — почтовый ящик 3100, в народе «три по сто», занимавшееся проектированием систем управления для военного флота. Компьютеры, корабли, подводные лодки и бесконечные морские просторы — это было так заманчиво. Недавно я узнал, что на «три по сто» работала окончившая МЭИ Екатерина Самуцевич из группы Pussy Riot, и теперь фирма носит длинное название «Моринформсистема-Агат».
Я сразу попал на автономную наладку системы управления атомной подводной лодкой (АПЛ), оснащённой шестнадцатью баллистическими ракетами с ядерными боеголовками. На стенде внутри предприятия приборы, входящие в систему, соединялись каналами связи с ЭВМ. Так тогда называли компьютер — шкаф из четырёх секций, набитый электронными ячейками. Там производилась отладка программ и технических средств. Система называлась «Туча». Основная проблема того времени заключалась в том, что отдельные приборы и ЭВМ вроде бы работали, о чём свидетельствовали прохождение тестов на ЭВМ и контрольные проверки приборов с помощью встроенных систем контроля. Но в целом система работать отказывалась. Обычные споры в поисках виновных выглядели так: разработчики приборов утверждали, что их прибор работает, так как проходит проверку с пульта автономного контроля, а неисправен именно соседний прибор. Очень кстати появилась песня Высоцкого: «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты». Песня не об этом, но очень подходила к типичной ситуации, возникавшей при попытках стыковки приборов в единую систему. Тогда я попытался найти способы отладки системы в целом. Вскоре руководство оценило мои усилия по поиску сложных неисправностей и исправлению конструктивных и программных недоработок и, в виде исключения, повысило меня в должности раньше срока. Я стал старшим инженером, как в анекдоте про тётю Софу, которая, в отличие от экономиста Маркса, была старшим экономистом. Полгода спустя меня назначили старшим в группе из двенадцати представителей нашего института. Этой группе предстояло выйти на ходовые испытания первой серийной АПЛ. Эта АПЛ по проекту могла нести до шестнадцати баллистических ракет с ядерными боеголовками — серьёзное оружие. Перед уходом АПЛ с причала мне передали папки с данными о монтажных и программных доработках по результатам испытаний опытной лодки, которые необходимо было провести в процессе плавания. Возможно, этого никто в моей фирме не ожидал, но через две недели лодка пришвартовалась к пирсу с двумя работающими ЭВМ. Внутри АПЛ, где нет традиционных закатов и восходов, время течёт совсем по-другому. Мы работали, не считаясь со временем дня, прерываясь только на еду и кратковременный сон. Спал я в отсеке между двумя ЭВМ, а проснувшись, продолжал работать с монтажниками и наладчиками. Запуск системы отметили решением навигационных задач.
Через пару часов в центральном отсеке появилась газета-молния с заголовком: «Туча работает», а ниже — рисунок, на котором братья Михайловы (офицеры-двойняшки), которым предстояло обслуживать систему, танцуют вприсядку. А я лёг на сооружение из фанеры, напоминающее кровать, и заснул, пропустив ужин и всю ночь. Оставшиеся дни я бездельничал, заходил в штурманскую рубку и смотрел, как решают задачи. Если лодка была в надводном положении, я поднимался через два люка в место, отведённое для курения, чтобы подышать морским воздухом.
Второй выход в море оказался ещё драматичнее. АПЛ предстояла ракетная стрельба одной баллистической ракетой из Белого моря по полуострову Таймыр на расстояние более двух тысяч километров. Прошло ровно пятьдесят лет, и об этом можно рассказать. Учитывая опыт первого похода, я не взял спальный комплект, решив спать в спортивном шерстяном костюме, укрываясь полушубком на овчине, выданным на заводе, и используя шапку вместо подушки. И вот мы в Белом море. Вначале всё шло прекрасно: обе ЭВМ работали в штатном режиме, и мы начали предварительное решение ракетных задач. Но тут возникли проблемы. Пока ракетные задачи не решались, система работала устойчиво, без сбоев, но как только программисты их включали, через несколько минут начинались сбои, хорошо видимые по индикации ЭВМ. В таких условиях стрельба по Таймыру, да и по другим целям, была невозможна. Удивительно, но в стрессовых условиях моя голова работала чётко. Я отключил резервную ЭВМ и стал наблюдать. Задачи решались устойчиво, без сбоев. Работа с одной машиной — тоже штатный режим: в боевом режиме ракетные задачи могут выполняться без сравнения результатов. Я понял: виноват канал связи, по которому ЭВМ обмениваются данными перед стрельбой. Но работать с одной ЭВМ по условиям испытаний нельзя. Что делать? О проблеме знали только я и программист из нашей фирмы. Можно было сообщить комиссии или командиру корабля, но я выбрал самый авантюрный вариант: отпаять провод, по которому передаётся сигнал готовности. Тогда обе ЭВМ внешне работают в штатном режиме, но обмена данными между ними нет. Все приборы были запломбированы военпредами, включая коммутационный ящик, через который проходил этот провод. Но пломбу на ящике можно легко срезать бритвой и вернуть на место. Операцию я назначил на четыре утра. Сняли крышку ящика, включили паяльник. В этот момент из своей каюты в гальюн (по-флотски туалет) направился один из братьев Михайловых, прошёл мимо ящика и застал нас с монтажником на месте преступления.
Старлей Михайлов сразу донёс начальству — на подводном флоте это святое. Через несколько часов меня по громкоговорителю вызвали в кают-компанию, где сидели командир корабля и двое не в штатском: капитан первого и капитан второго ранга. Особенно вредным оказался капитан второго ранга, прибывший на стрельбы из штаба Северного флота. Он кричал, что я срываю важное правительственное задание и мне придётся за это ответить.
Командир корабля молчал и с сочувствием смотрел на меня. После первого похода он проникся ко мне симпатией. Я перевёл разговор в техническое русло и уже ничего не скрывал. К счастью, и представители промышленности, и военные были заинтересованы в осуществлении пуска ракеты. Меня заставили написать письмо, в котором я гарантировал нормальное выполнение стрельб с одной ЭВМ и указал, что уже есть техническое решение этой проблемы, состоящее в том, что обе ЭВМ будут работать синхронно от одного генератора тактовых импульсов. Вскоре АПЛ легла на курс, начала движение с нужной скоростью и на нужной глубине. Я с замиранием сердца следил за техническим пультом работающей ЭВМ — пока всё нормально. Последние секунды тянулись томительно. И вот незабываемый момент: лёгкое колебание АПЛ, и баллистическая ракета направилась к полуострову Таймыр. Спустя час с небольшим пришла информация, что ракета попала точно в цель. Так банальный акт мочеиспускания, который в неподходящее время решил совершить старлей Михайлов, чуть не сорвал выполнение важнейшего правительственного задания, направленного на усиление обороноспособности бывшей родины для защиты её от возможного агрессора. И только теперь, когда усталая АПЛ из глубины шла домой, я смог немного расслабиться. За этот поход я постарел сразу на два года.
На следующий день после запуска все центральные газеты Советского Союза дружно промолчали об этом событии. Имена и, что ещё важнее, фамилии героев запуска остались неизвестными широкой общественности. Теперь в России дела с информацией обстоят лучше: о каждом успешном запуске «Булавы» с «Борея» узнаёт весь народ и тут же начинает гордиться успехами своего военно-промышленного комплекса. Несколько месяцев спустя началась разработка системы управления для АПЛ совершенно нового типа. Быстро пролетели годы проектных работ. Как и пять лет назад, я, уже в должности заместителя главного конструктора, собирался выйти в море на ходовые испытания новой АПЛ, но в это время из Москвы пришла информация о подаче моими родителями документов на выезд в Израиль. Меня отправили в Москву и в течение трёх дней уволили. Если бы это известие опоздало и АПЛ вышла в море со специалистом, имеющим «дурную сионистскую наследственность», пришлось бы посылать за мной катер.
Что ещё примечательного я сделал в этой жизни? Спустя полтора года после драматического увольнения я устроился на шёлковый комбинат «Красная Роза», расположенный в центре Москвы, на улице Тимура Фрунзе, начальником сектора управляющих ЭВМ. Тогда в СССР была мода на внедрение так называемых АСУП (автоматизированных систем управления производством). На комбинате работало более тысячи пневматических ткацких станков, производивших ткани из искусственного шёлка. На одном участке 144 станка вырабатывали красную ткань для пионерских галстуков и обивки престижных гробов для всей страны. Кому-то из высокого начальства пришла в голову идиотская мысль в реальном времени собирать информацию о выработке и простоях станков из-за обрыва основных или уточных нитей. Сбор этой информации планировали осуществить с помощью ЭВМ М-6000 — современной для того времени машины третьего поколения на интегральных схемах. Непростую задачу по сбору данных с примерно четырёх тысяч датчиков нам удалось решить. А потом выяснилось, что она никому не нужна. Тогда мы оснастили участок с 144 станками тремя табло по числу бригад. Бригада обслуживала 48 станков и состояла из ткачихи, её помощницы и поммастера. На табло каждой бригады поступала информация о проценте выработки ткани с начала смены по отношению к плану. Через три дня в вычислительный центр пришли поммастера и сказали, что ткачи отказываются работать в таких условиях, так как находятся в нервном напряжении. Короче, табло временно выключили. Но они всё же нашли применение: на передовой комбинат часто приезжали иностранные делегации, и директор водил их по цехам. Первый проход по цеху с нашими табло закончился конфузом: процент выполнения плана оказался не выше 90 процентов. Положение спасли программисты, введя поправочные коэффициенты. Таким образом, реальной выгоды от системы предприятие не получило. Единственная польза состояла в том, что она обеспечила квалифицированной и хорошо оплачиваемой работой одного несчастного инженера.
После увольнения с военно-морской фирмы «Агат» прошло более шести лет, и мы всей семьёй переехали в Черновцы, чтобы подать документы на выезд в Израиль. Родственники жены, жившие в этом городе, наивно полагали, что на периферии у нас больше шансов получить разрешение. Я был уверен в отказе, но с удовольствием покидал Москву — этот город я никогда не любил. И вот перед нами раскинулись Черновцы. С удовольствием любовался бы их красотами, но надо было в очередной раз устраиваться на работу и объяснять кадровикам, почему я с семьёй покинул Москву и переехал в город, где снабжение продуктами оставляет желать лучшего. Слава богу, квартирный вопрос был решён: мы обменяли двухкомнатную квартиру в ближнем Подмосковье на трёхкомнатную с доплатой. Но любая сумма тает, если её не пополнять. И вот — одно, второе, третье место работы, гнусные вопросы кадровиков и мелких руководителей: «А не переехали ли вы, чтобы отсюда эмигрировать?» Я горячо убеждал в обратном, говорил, что нельзя так плохо думать о человеке, но мне почему-то не верили — отказ, отказ, отказ. У жены тоже не было ясности с работой. Я считал, на сколько хватит привезённых денег при строжайшей экономии. И тут, после долгого отсутствия, над нами вновь засияла та самая блоковская ясность божьего лица. Дело было так. На черновицкий завод «Черновцылегмаш» назначили нового директора, Иосифа Степановича Хомко. Новый директор, как известно, начинает с повышения дисциплины, не особо разбираясь в производстве. На складе годы пылилась электронная проходная «Колхида», и он дал команду её установить. Не вдаваясь в подробности, скажу, что она напоминала стойки метро тридцатилетней давности, только вместо пяти копеек вставлялся пропуск с отверстиями, кодирующими номер работника. Код, время прохода и признак входа или выхода записывались на перфоленту для обработки на ЭВМ. Пояснения нудные, но необходимые. У завода не было вычислительного центра, а аренда машинного времени стоила дорого. Директор хотел фиксировать опоздания и ранние уходы без ЭВМ. «Колхида» работала на двух крупных предприятиях, где были вычислительные центры. Специалисты оттуда заявили Хомко, что его цель недостижима. К счастью, один вспомнил про «подозрительного электронщика из Москвы», оставившего анкету в отделе кадров. Думаю, он сообщил обо мне не из добрых побуждений, а чтобы доказать, что идея директора обречена. Такова человеческая натура. Вскоре, когда я дома предавался грустным мыслям, раздался звонок. На пороге стоял незнакомец, представившийся руководителем АТС завода «Черновцылегмаш». Так я оказался в кабинете директора. Он встретил меня приветливо, не задавал лишних вопросов и сразу перешёл к делу.
Я согласился попробовать решить задачу, хотя уверенности в успехе не было. Условия приёма: меня зачислили на три месяца инженером-конструктором первой категории, и я останусь, если справлюсь. Успеха я не гарантировал, но три месяца без трат московских денег — уже хорошо. За это время появятся знакомства, связи, как-нибудь не пропаду.
Меня порой волнует вопрос: что связывает меня с тем молодым человеком, которым я был 40–50 лет назад? Характер не улучшился, физические силы угасли, работоспособность не та, умение быстро вникать в суть проблемы и находить решение пропало. Я уж не говорю о мужских качествах. Гены мутировали, теломеры укоротились. Сердце, бившееся в детстве на лесных тропинках, стучит теперь на прогулках. Желудочно-кишечный тракт, переживший голод войны, с трудом справляется с диетической пищей. Эндокринная система разбалансирована. Суставы скрипят, кости теряют кальций, органы чувств слабеют. Возможно, Альцгеймер и деменция скоро ударят по мышлению и памяти, разорвав связь с прошлым, и от энергичного молодого человека ничего не останется. Когда я вспоминаю эпизоды жизни, кажется, что это не обо мне, а о ком-то другом. Как я, с тестером и осциллографом, находил неисправности на АПЛ или за лето 1979 года на заводе «Черновцылегмаш» изменил схему проходной «Колхида»? Тогда мне везло. Одна установка была в резерве, в комплекте были машинки для печати кодов. Печатать все проходы было невозможно, поэтому я решил печатать только коды опоздавших или уходящих раньше. ИТР и рабочие начинали работу в разное время: в 7:45 код служащего печатать не надо, а рабочего — надо, так как цеха начинали в семь. Выборочная печать нарушителей — главная модернизация «Колхиды». Я разработал схему, припаял провода с внешней стороны шкафа, проверяя каждый этап. Грузино-украинско-еврейская «Колхида» заработала, как задумано. Феликс Чуев, поэт и выпускник моего факультета, писал:
И армии послушных электронов
Докажут правоту его ночей.
Электроны «Колхиды» не дали нарушителям дисциплины шастать по городу — они сидели на рабочих местах. Мы подготовили пропуска для персонала, и «Колхида» работала почти десять лет, до распада СССР. Потом её демонтировали, а завод закрылся. Но тогда началось беззаботное время: проходная была в двухстах шагах от дома, расшифровка с моим сменщиком (завод работал в две смены) занимала мало времени. Впервые я бездельничал на работе. Начал бегать по утрам, чувствовал себя прекрасно. Жена преподавала английский в школе наших детей. За доплату я ремонтировал машины «Искра» — предшественники калькуляторов.
Этот счастливый период моей жизни продолжался почти четыре года пока в один прекрасный вечер, когда я работал во вторую смену, меня не пригласил к себе директор и попросил наладить токарно-карусельный станок с электронным управлением, который по недосмотру работников отдела главного механика был принят с неисправностью в промышленную эксплуатацию. И опять последовал мозговой штурм, и спустя три дня неисправность была найдена. А потом один за другим стали поступать станки разных типов с ЧПУ (число программное управление) на западе и в Израиле они называются CNC, и я был назначен бригадиром по наладке, и моя спокойная жизнь закончилась. Со мной в бригаде работал некий Ананий Литовщук - очень грамотный электрик и аккуратист. Его отец погиб во время бандеровских событий, сражаясь на стороне Бандеры. Ананий не любил русских и евреев, но евреев он не любил меньше. На этом и была основана наша мужская дружба. И с ним плечом к плечу мы в течении четырех лет сражались с неисправностями. Теперь мозговой штурм происходил почти каждую неделю. Расскажу только об одной неисправности на токарном станке с ЧПУ. Неисправность проявлялась следующим образом: Оператор вставлял заготовку в шпиндель, зажимал ее и включал станок в работу. А дальше обработка детали происходила автоматически. И вот резец спокойно снимает стружку и неожиданно вдруг резцедержка с резцами на большой скорости начинается двигаться к шпинделю и врезается в него. Естественно, происходила поломка резца и детали. Но в дальнейшем станок работал, как ни вчем не бывало до следующего срыва. В станочном парке завода находился еще один станок этого типа, и из него я брал блоки для замены подозрительных в неисправном станке, но ничего не помогало. Напряжения питания электронных блоков были нормальными, на осциллографе они представляли прямую линию. Но я проверял их с открытой дверкой. И мне пришла в голову мысль проверить напряжение в обычных температурных условиях с закрытой крышкой.Тогда я подсоединил щуп осциллографа к клемме напряжения питания 5 вольт, закрыл дверку от шкафа с электронными блоками и стал наблюдать картину на осциллографе
Сначала я видел только абсолютно прямую линию, но потом эта линия как бы подернулось легкой рябью, как поверхность озера, на которое налетел легкий ветер, и я внутренне вздрогнул, и в голову пришли слова с лозунга: Верной дорогой идете товарищи. Спустя еще несколько минут рябь усилилась. Значит, уже однозначно виноват блок питания. А вскоре был найден конкретный убийца резцов. Им оказался маленький электролитический конденсатор емкостью в 10 микрофарад. Трудности еще состояли в том. что в парке станков было восемь типов станков. Только собираешься отдохнуть после ремонта токарного станка, как приглашали на фрезерный. И часто новые неисправности по закону подлости случались в конце рабочего дня, и приходилось задерживаться. Тогда мы стали проводить регулярные тщательные профилактические работы. На платах с вентиляторами, заменялись отказавшие вентиляторы, чистились фильтры, чтобы улучшить циркуляцию воздуха, и вскоре мы заметили, что неисправностей стало значительно меньше. У меня даже выработалась привычка открывать дверки электронных стоек и засовывать туда руку. По дуновению ветра и температуре внутри стойки я сразу определял, необходима ли профилактика. Несмотря на эти меры, работа по обслуживанию станков требовала невероятного напряжения всех умственных, физических и нервных сил. Я стал очень уставать на работе и ясность божьего лица все больше затуманивалось. С завистью смотрел на рабочих сборочного участка, выполняющих однообразную работу. Была еще одна серьезная проблема: бюро ЧПУ возглавил некто Шевченко. Это был запойный алкоголик и еще с большими амбициями. Это сочетание - настоящая гремучая смесь. Когда он находился в состоянии запоя, то ужасно волновался за свою карьеру. После запоя он был активен и достаточно корректен, но со временем приходило желание напиться и уйти в запой. И тогда из-за страха сорваться характер у него становился совсем невыносимым. Жена этого Шевченко была лучшей подругой первого секретаря райкома. А наше предприятие относилось к тому самому району. Но уже дули горбачевские ветры демократии. Эту даму сняли на партийной конференции, и в тот же день появился приказ о снятии Шевченко. Но я уже работал в ОГК, где у меня и случился инфаркт. На этом творческая работа в моей жизни закончилась. Остается подвести грустные итоги.
Комбинат Красная Роза прекратил свое существование. И действительно, зачем российским женщинам шелк, тем более искусственный. Пионерская организация давно распущена, красные галстуки тоже не нужны. Правда, надо теперь искать ткань для обивки гробов.
Завод Красный пролетарий прекратил выпуск токарных станков с ЧПУ, а затем и конвенциональных станков. И правильно, в мою бытность, они оказались такими высокопроизводительными, что половина токарей завода Черновцылегмаш лишилась работы и ушла на предприятия, куда технический прогресс еще не добрался. Лучше уж по старинке работать на конвенциональных станках середины прошлого века, Для изготовления деталей на них требуется во много раз больше времени, зато не будет безработицы.
Завод Черновцылегмаш также прекратил свое существование. Мы с женой были в Черновцах несколько лет назад, и стояли в здании проходной, где когда-то стояла Колхида и кипела жизнь. Но кому нужны теперь трикотажное полотно, кофты, свитера, шарфы, варежки и перчатки, которые изготавливались на вязальных машинах, производимых заводом Черновцылегмаш. И поэтому в помещении той самой проходной пусто и одиноко.
И только Моринформсистема - Агат скорее всего процветает. Россия нуждается в современных системах управления подводными лодками, которые должны бороздить глубины мировых океанов для сохранения территориальной целостности и неприкосновенности суверенитета России.
Из-за длительной и тяжелой болезни болезни и возраста мне не удалось продолжить в Израиле работу в качестве инженера. Но все же одна моя мечта сбылась. Здесь, в Израиле, я уже выполнял однообразную работу: сборку и пайку. О такой работе я мечтал, работая на заводе в Черновцах. Но большого удовлетворения от нее я так и не получил.
На какое-то время я задремал, и мне стали сниться кошмары. Я их даже не хочу пересказывать. Меня давно мучает такая мысль. Почему, когда у человека или его близких проблемы со здоровьем или разлад в семье, или неприятности на работе, или непрерывно растет минус в банке, то обязательно снятся сны. события в которых еще страшнее того, что происходит наяву. Ведь для здоровья полезней видеть приятные сны, чтобы к утру встать отдохнувшем, полным сил и зарядом оптимизма на весь день до следующего сна. Такие сны, бесспорно помогли бы преодолевать трудности, с которыми сталкиваешься после пробуждения. А в реальности такого насмотришься за ночь, что встаешь весь разбитый, в плохом настроении и с головной болью. С точки зрения естественного отбора должны были бы выживать в реальной жизни люди, которым снятся оптимистические сны в любом случае независимо от реального положения дел. Интересно, почему реальность не такая, и что обо всем этом говорят психологи. Я проснулся и посмотрел на часы. Было половина второго ночи, и спал я всего тридцать минут. Значит, до этого времени никаких проявлений пищевого отравления в семье дочери не было, спать мне уже не хотелось и воспоминания снова навалились на меня.